37. Долг платежом красен
Венюжинский проснулся, когда уже было сосем светло и в окно глядело солнце. Очевидно, день сегодня обещал быть хорошим и солнечным.
Венюжинский открыл глаза, потянулся и не без удовольствия уверился, что лежит в угловой комнате, в которой приютил его гостеприимный хозяин, и что весь этот бред с князем Карагаевым и со страшным евнухом был действительно только бредом, который уже прошел и никаких последствий иметь не может, так как вовсе не относится к действительности. В ночном виде́нии, правда, были моменты и не лишенные приятности; это когда появлялась пастушка, но все-таки она не могла сгладить и искупить тот страх, который он испытывал перед огромным ножом.
«И ведь приснится же такое! – подумал Венюжинский и начал одеваться. – А какой же может теперь быть час?» – стал он соображать и, чтобы окликнуть кого-нибудь, начал прислушиваться, не раздадутся ли чьи-нибудь шаги.
Через некоторое время шаги действительно раздались, и к нему вошел Василий Гаврилович Гремин.
– Что, заспались? – проговорил он, поздоровавшись со Станиславом.
– А разве уже поздно? – спросил тот.
– Да пожалуй, десять часов скоро будет.
– Ай как поздно! – испугался Венюжинский. – Я и не ожидал!
– Да, я заходил к вам: хотел будить вас, да вы так сладко спали, что жаль было вас трогать! – лениво и равнодушно сказал Гремин. – А письмо я отправил! – добавил он.
– Какое письмо?
– Которое вы написали.
– Я писал письмо?
– Ну да! Тут у вас на столе, у кровати, лежало письмо, запечатанное и с надписью: «Весьма спешно». Я взял и отправил его.
Венюжинский почувствовал, что в голове у него так мутится, точно он сходит с ума.
– Как отправили? – изумленно воскликнул он. – Кому?
– Во дворец, немцу Иоганну; фамилии не помню!
Станислав как был, так и сел на кровать.
– Да что с вами? – стал спрашивать его Василий Гаврилович. – Чего вы так встревожились?
Венюжинский дико вращал глазами и бормотал:
– Ай, как же так? Я, проше пане, писал во сне… ведь, кажется, во сне это было?
– Какое же во сне! – уверительно протянул Гремин. – Я вошел сегодня утром, вижу возле вас лежит запечатанное письмо, написано: «Весьма спешно», ну я и отправил!
– Во дворец?
– Ну да, во дворец.
– И вы знаете, что там было написано?
– Да почему же я могу знать, если оно было запечатано?
– Но я ведь теперь совсем пропал! – воскликнул Станислав.
– Почему пропали?
– Ах, вы ничего не знаете!.. Да и объяснить я не могу, потому что сам ничего не понимаю… Ежели это был сон, то как же могло явиться письмо? А если письмо было на самом деле, то как же, проше пана, исчезли пастушка и все остальное?
– Ничего не понимаю! – пожал плечами Василий Гаврилович.
– Ах, и я тоже! – слезливо простонал Венюжинский. – Но теперь я знаю только, что я пропал и должен тайно покинуть Петербург, а до тех пор делайте со мной что хотите, я из этой комнаты не выйду! Пан Василий, ради бога, не выдавайте и спрячьте меня, я не хочу выходить из этой комнаты. Я ведь там, в письме, написал, что сам Иоганн – старый дурак, а как это получилось, я и понять не могу. Только, пан Василий, не выдавайте меня!
– Да мне все равно! – успокоил его Гремин. – Живите в этой комнате, сколько хотите, я вас тревожить не буду!
– И никого ко мне не пустите?
– Никого.
– А на окнах я занавесы опущу.
– Вам что же, сюда велеть принести сбитня?
– Сюда, сюда! – подтвердил Станислав. – Я здесь и есть, и пить буду!
Василий Гаврилович только кивнул головой и пошел распорядиться, а Венюжинский, оставшись один, осмотрел карманы в своем платье. Он не нашел в них сонных порошков, запас которых ему был дан Иоганном, и двух данных им же, особо обрезанных кусков бумаги для важнейшей корреспонденции. Действительность смешалась у него со сном уже окончательно, и он потерял голову, не зная, как объяснить все, что с ним случилось.
А Василий Гаврилович, выйдя от Венюжинского и по дороге приказав Григорию подать ему в комнату сбитню, направился прямо к Жемчугову, ожидавшему его на другом конце дома.
– Ну что, – спросил Жемчугов, – проснулся наконец поляк?
– Проснулся и совсем сам не свой.
– Что же с ним?
– Да так, как мы и ожидали: ужасно испугался, что его письмо отослано, и теперь не хочет выходить из комнаты, боится.
– Только этого нам и надо было, – сказал Митька.
– Он, пожалуй, еще с ума сойдет! Если бы ты видел его, на что он теперь похож?
– Не сойдет!.. Не с чего сходить-то ему.
– Он в ужасно жалком виде.
– Ну что ж, поделом – не подсыпай другим сонного зелья. Долг платежом красен.