36. Явь во сне
Пан Станислав Венюжинский, получив от Иоганна не допускающее возражений приказание, да еще сопровождаемое весьма серьезной угрозой, потерял всякое равновесие духа и вышел на улицу сам не свой.
Он отлично знал, что слово старого Иоганна – не шутка и что можно было бы как-нибудь избежать гнева герцога, но злость его «старой собаки» неукротима и Иоганн – не такой человек, чтобы говорить что-нибудь на ветер. Уж раз сказал он, что за неисполнением приказания последует Сибирь, то действительно она и последует, если Станислав не найдет упущенного им человека, знающего адрес этой проклятой гадалки, госпожи Дюкар.
А как найти его? Что может предпринять бедный, затерянный в Петербурге и притом благородный и, конечно, красивый и храбрый шляхтич Станислав Венюжинский?
Он себе казался и храбрым, и благородным, но совершенно беспомощным, каким-то бедным и затерянным.
Он не знал даже, как приступить к розыскам, с чего начать. Оставалось бродить наудачу, надеясь, что авось и попадется ему этот человек. И Станислав пошел бродить по Петербургу, куда глаза глядят.
Сначала ему хотелось просто остаться во дворце и ждать там счастья, потому что было, в сущности, все равно, бродить ли по городу или сидеть дома одиноким: ведь только чудо могло вывести его из затруднительного положения. Но Венюжинский все-таки хотел показать, что он деятелен, и поэтому он вышел.
Прогуляв некоторое время по осенней сырости и устав от ходьбы, он остановился и стал соображать.
«Ну чего я, бедный Стасю, – думал он, – хожу так и мучаю себя, ужасно мучаю? Все равно я своего злодея не найду, и повезут меня, бедного, в Сибирь. Так лучше же мне скрыться и вовсе не возвращаться больше, а постараться наняться к какому-нибудь пану в отъезд и уехать с ним на родную сторону, ну их, в самом деле! Что же они, право!.. Повезут меня в Сибирь, и пропаду я, благородный и храбрый, ни за грош!.. А если бы не это, то какой бы из меня мог знатный пан выйти!»
И ему стало так жаль себя, так жаль, что, стоя посреди улицы, он заплакал горькими слезами.
В таком виде нашел его Василий Гремин и крайне удивился, что вдруг мужчина, совсем взрослый, стоит среди улицы и плачет. Поэтому Гремин остановился, вылез из колымаги и стал спрашивать Станислава, что с ним.
Венюжинский с утра ничего не ел, совершенно ослабел от усталости и волнения и совсем расчувствовался, когда посторонний человек принял в нем участие. Ему это показалось настолько трогательным, что он окончательно взвыл во весь голос и, плача, стал объяснять, что он – сирота, бездомный, но благородный шляхтич, обманом завлеченный в Петербург и не имеющий здесь пристанища. Он тут же рассказал целую историю про себя, главным образом потому, что все у него выходило очень хорошо и чувствительно.
Добродушный Василий Гаврилович принял за правду каждое его слово и, ощутив несказанную жалость к несчастному, привез его к себе домой.
Здесь, пока Митька спал, Гремин с Венюжинским сидели в столовой, и Станислав, налегая на наливку, рассказывал уже такие небылицы, в смысле своих приключений, что даже распустивший с полным доверием свои уши Василий Гаврилович усомнился в истинности его рассказа, но сидел и думал:
«Да если хоть часть из того, что он тут рассказал, – правда, то и этого вполне достаточно».
Наевшись, а главное, напившись, Венюжинский захотел спать. Гремин поспешил приютить у себя бездомного и уложил его, соорудив ему постель в угловой комнате.
В старину, когда дороги не только по деревням, но и в городах были таковы, что гостям приходилось заночевывать, во всех домах всегда имелся готовый запас перин и подушек.
Станислав заснул и захрапел. Потом он проснулся и отпил из стоявшей у его изголовья кружки превкусного шипучего меда. Это было так вкусно, что он залпом осушил всю кружку и сейчас же заснул опять.
Долго ли проспал он так, Станислав не помнил, но затем ему почудилось, что он открыл глаза и увидел, что лежит на той самой постели, на которой заснул, но кругом стены исчезли, а вместо них какие-то занавесы в складках, и потолок тоже весь обвешан занавесами, и ни дверей, ни окон не видать, а всё только одни занавесы, занавесы, занавесы, восточные и пестрые, и свет льется как-то хитро, что не распознать, откуда он, как будто воздух сам по себе светится. На полу ковер; посредине его круглый столик, низенький, покрытый до полу красной скатертью. Дальше – на двух возвышениях две курильницы, и из них дымится какое-то великолепное, одуряющее своим пряным запахом благовонное курево.
И вдруг между этих курильниц появляется с ног до головы закутанная в темное покрывало фигура женщины в тюрбане, с темными огромными очками вместо глаз.
– Я – та, которую ты ищешь, – говорит она, – я – госпожа Дюкар. Ты пленил меня своей красотой и храбростью, пан Венюжинский.
Станислав лежал, слушал, глядел и невольно с удовлетворением думал:
«Наконец-то воздают мне должное!»
– Я привела тебя в свои волшебные чертоги, ибо я – самая могущественная в мире волшебница; стоит тебе захотеть – и ты будешь здесь властелином.
«Стоит захотеть или не стоит?» – рассуждал про себя Венюжинский и решил, что, кажется, стоит.
– Ну что ж, – сказал он, – если пани будет ласкова…
– Погоди, не двигайся, иначе все это вокруг тебя исчезнет. Сейчас ты увидишь меня такой, какова я на самом деле.
Фигура исчезла, а на ее месте появилась дивной красоты пастушка. По крайней мере Станиславу казалось, что такой прелестницы он в жизни не видывал.
– Вот и я, – сказала она, приседая, и начала танцевать под какую-то весьма странную музыку, не похожую на звуки обыкновенных инструментов.
Венюжинский сделал движение, чтобы встать, и пастушка тут же исчезла.
Станислав вспомнил, что он был не одет, и понял, что, конечно, неудобно было ему неодетому показать вид, что он хочет встать при такой очаровательной волшебнице. Он искренне сожалел, что был так неловок, и хотел громко позвать пастушку, пообещав ей, что он будет лежать смирно; но в этот миг из складок занавеса показался в очень богатом восточном одеянии тот самый человек, который назвал себя слугой князя Карагаева и исчез из трактира, накликав на голову Станислава все несчастья.
– Я – сам князь Карагаев, – сказал он, – и обманул тебя, сказав, что я – только слуга его. Но как ты смел проникнуть сюда, куда ни одному смертному вход не дозволяется?
– Ваше сиятельство, ясновельможный пан! – задрожав как осиновый лист и с трудом попадая зубом на зуб, проговорил Станислав. – Я, право, не виноват, что нарушил ваш покой, но я попал сюда во сне и совсем против своего желания.
И только что он успел произнести это, как князь Карагаев исчез из складок, а на его месте снова появилась пастушка.
– Так-то ты искал меня? – гневно заявила она. – Значит, ты лгал, что стремился найти меня, если говоришь, что попал сюда против своего желания!
Станислав никогда в жизни не был в таких странных обстоятельствах. Вообще, он считал, что великолепно умеет держать себя во всяком обществе, как вполне «гжечный» поляк, но что ему было делать, когда с одной стороны был очень сердитый князь, а с другой – очаровательная пастушка. Он решил, что откровенность будет самым лучшим средством смягчить ее сердце, и ответил:
– Извините, проше пани, но я так сказал только для шутки. Мы с князем Карагаевым – давнишние знакомые и даже приятели.
– Лжешь, – загремел голос князя, и он сам снова показался, – никогда ты со мной приятелем не был. Гей, евнух!
И показался страшный черный евнух в белом халате и с огромным ножом:
– Казнить мне сейчас же этого негодяя! – приказал князь Карагаев, показывая на Станислава.
Евнух молча принялся точить нож о брусок, который достал из кармана.
Венюжинский страшно испугался не столько ножа, сколько страшного вида евнуха. К тому же он не мог разобрать как следует, происходит ли все это наяву или во сне. Будь он уверен, что это – не сон, он, конечно, знал бы, что ему делать, – он стал бы защищаться, Но тут приходилось подчиняться страшному черному евнуху и оставалось только просить пощады.
Станислав стал очень умильно просить, чтобы его пощадили, и вследствие своей обычной в таких случаях чувствительности расплакался.
– Вот что, – сказал князь Карагаев, – я тебя пощажу, если ты напишешь на этом клочке бумаги то, что я тебе продиктую, – и он подал ему кусок бумаги, отрезанный неправильными вавилонами.
Венюжинский узнал этот кусок бумаги и спросил, что же он должен написать тут.
– Напиши немцу Иоганну, – приказал князь Карагаев, – что ты больше с ним не увидишься, потому что он – дурак, а с дураками ты, умный человек, дела не желаешь иметь.
Станислав стал отнекиваться, как только мог, но нож евнуха так неприятно лязгал по бруску, что Венюжинский, так и быть, уж согласился, чтобы от него только отстали. Он написал все, что от него требовали (перо и чернильница стояли возле его изголовья); князь подал ему сургуч и восковую свечку; Станислав запечатал письмо, написал адрес и должен был, опять-таки по требованию Карагаева, приписать «весьма спешное».
Как только он исполнил это, князь исчез, взяв письмо, вместе с ним исчез и евнух, а перед ним опять показалась пастушка с кружкой шипучего меда в руках.
– Ты был ужасно храбр, – сказала она, – и обладал замечательным присутствием духа! Вот тебе в награду, выпей!
Станиславу было очень приятно, что эта прекрасная пастушка может так отлично его понимать; кроме того, после пережитых волнений ему действительно захотелось пить, и он выпил мед залпом. Почти сейчас же все у него смешалось и погрузилось во тьму.