4. А вот и я
– А вот и я, – сказал Митька Жемчугов, вваливаясь к Гремину и отряхивая свою треугольную шляпу, с которой лилась вода. – Ишь, какой дождик!.. То есть, если бы не ты посылал за мной, ни за что, кажется, на улицу не вышел бы!
Да уж одно слово – Петербург, – проговорил по-прежнему сидевший у себя дома в шлафроке Гремин. – Разве тут может что быть в порядке? Вчера мороз, а нынче дождик!
– Ливень, братец!
– Басурманская страна, да и только!
– Ну а ты, вижу я, сидишь нечесаный и небритый, свинья свиньей. Что случилось? Зачем ты посылал за мной?
Гремин, получив невероятно-неожиданным способом сафьяновый футляр с таинственной табакеркой и не добившись ничего от Григория, послал за Жемчуговым потому, что за Митькой уже давно установилась такая слава, что если он захочет, то докопается до какой угодно самой сокровенной тайны. И сноровка, и нюх у него были совершенно замечательные на этот счет.
– Да вот, братец, тут дело у меня стряслось такое, – начал было пояснять Гремин.
– Но чего же ты свиньей сидишь? – перебил его Митька, видимо не очень торопясь выслушать его рассказ о «деле».
– Ах, да я сам не свой хожу! – ответил тот, махнув рукой. – Разве можно быть хладнокровным…
– А что так?
– Да как же, братец!.. Русский я или нет?
– Думаю, что русский!
– Ну так каково мне, если стал над нами Бирон!
– Он назначен регентом волей государыни!
– Мертвой! Она мертва уже, а мы ведь живые люди. Я рабом герцога Курляндского не хочу быть. Говорят, что перед смертью государыня сказала ему, что ей жалко его.
– Сказала!
– Ну вот, я и говорю, что жаль, что она его с собой не забрала!
– Слышь, Василий! – перебил его Жемчугов, – ты зря не болтай о том, чего не знаешь или понять не можешь!
– Да что тут такого понимать?..
– А вот что сказала государыня. Покойная императрица Анна Иоанновна была большого ума человек: может, при ней и управлял всем тот же Бирон, но властвовала она сама. В крепкой руке держала она скипетр. И что же, разве Российскому государству был какой-либо ущерб при ней? Нет, наша держава возвеличилась в Европе. И войны мы вели победоносные, и Россия расширила свои владения. Но не в том тут суть… А сказала эти слова государыня перед смертью Бирону потому, что он просил назначить его регентом…
– Ну?
– Ну вот тут-то, подписывая по просьбе герцога завещание с назначением его регентом, и сказала она, что ей его жаль, потому что понимала и знала, что подписывает ему приговор.
– Приговор?
– А ты думаешь как? Неужели ты полагаешь, что герцогу Курляндскому, бедному немцу, долго усидеть на правлении одному в России? Держался он, пока угодно было государыне держать его, ну а полез сам, тут ему и голову сломить…
– Постой, – стал спрашивать Гремин, – как же это так? Ведь теперь Бирон – регент, верховный правитель; кто же теперь сможет против него?
– А как ты думаешь – одни мы с тобой, что ли, которые чувствуют обиду, что чужой немец сел над нами? – серьезно заговорил Митька. – Ведь если ты чувствуешь это, то почему? Потому что ты – русский!
– Ну да, потому что я – русский.
– Так ведь, значит, каждый русский, в свою очередь, то же самое чувствует.
– Да кто посмеет заговорить об этом? Ведь «слово и дело» сейчас же закричат, и язык выдернут, и на дыбу поднимут… Ведь если мы с тобой говорим так, то только потому, что знаем хорошо друг друга, уверены, что друг друга не выдадим.
– Ну вот, может быть, нам и суждено с тобой свалить герцога…
– Нам с тобой?
– Ты слыхал сказку про великана? – пояснил Митька. – Прошел он громадные горы, добрался до самой вершины самой высокой горы; но тут попался ему под ноги маленький камушек: подвернулась нога у великана на том маленьком камушке, и полетел он со своей высоты. Говорили потом, что великан сам упал, а камушка никто не заметил, и о нем не говорили уже.
– И ты думаешь, это будет возможно?
– А вот увидим.
– Я душу отдам, всего самого себя! – восторженно проговорил Гремин.
– Нужно будет – потребую; помни, Василий! – проговорил Митька и, меняя тон, добавил: – Ну а в чем же состоит твое дело?