30. Здравый ум
Появление Андрея Ивановича во дворце сопровождалось некоторого рода церемонией, происходившей вследствие его якобы тяжелого болезненного состояния. В карету его сажали на руках и вынимали оттуда так же, для него во дворце держали кресло-носилки, на которых четыре дворцовых гайдука и втаскивали его. Таким образом появился он и в спальне умершей императрицы пред самой ее кончиной, когда давал ей вместе с Бироном подписывать духовное завещание.
Приезду Остермана с Ушаковым герцог Бирон искренне обрадовался. После своей сцены с принцессой Анной Леопольдовной он не только не знал, как ему быть, но и не мог как следует оценить, насколько важно и серьезно было это происшествие. В первый раз за все время пребывания его у власти с ним обошлись так, как это сделала принцесса, и он был так поражен, что не нашелся ничего сделать другого, как подсадить ее в карету.
Как ни утешал себя Бирон, что это было с его стороны очень тактично, он не мог не чувствовать, что получил толчок, который сшиб его с высоты; и он не знал, все ли уже потеряно или еще не все. Может быть, это он только так чувствует, а остальные не заметили этого или не посмели заметить.
И вдруг одним из первых явился к нему Остерман с Ушаковым; если Остерман, наиболее чуткий и осторожный, остававшийся дома в качестве больного даже при гораздо более маловажных случаях, решился приехать к нему, Бирону, – значит, не только еще ничего не потеряно, но старый опыт Остермана говорит, что он, Бирон, не пропадет так скоро. Поэтому Бирон встретил второго кабинет-министра с распростертыми объятиями, в буквальном смысле этого слова, и радостно приветствовал Ушакова.
Последний держал себя так, как будто решительно ничего не случилось, а это еще более успокоило Бирона. Он постарался сделать вид, что тоже совершенно спокоен и равнодушен, и повел разговор о незначительных предметах, нетерпеливо ожидая минуты, когда останется наедине с Остерманом, мнение которого было для него решающим. Ушаков сейчас же угадал это – да это было и нетрудно – желание герцога и удалился, сказав, что пройдет к телу императрицы и будет в большом зале ждать, когда его позовут.
Как только он ушел, Бирон быстро повернулся к Остерману и по-немецки сказал:
– И вы, конечно, знаете выходку этой безумной?
Остерман не счел нужным притворяться, пожал плечами и проговорил:
– Женщина всегда остается женщиной! Я удивляюсь, как ваше высочество, такой тонкий знаток женского сердца, в этом еще не убедились!
За Бироном установилась репутация тонкого знатока женского сердца только потому, что он сумел понравиться императрице Анне Иоанновне. На самом же деле он был груб и мог прельстить разве что забытую, содержимую в черном теле герцогиню Курляндскую, по природе своей не склонную к деликатности. В действительности же по своей грубой природе Бирон не знал не только женского, но и вообще человеческого сердца. Недаром про него говорили, что о людях он судит, как о лошадях.
Однако рассчитанная лесть Остермана была ему приятна, и он, самодовольно усмехнувшись и приосанясь, ответил:
– Ну конечно, я знаю женское сердце, а потому и остаюсь совершенно спокоен и не помешал принцессе исполнить свой каприз!
– И отлично сделали!
– Ну вот, я так и думал, что вы одобрите это! – обрадовался Бирон. – Неправда ли, ведь иначе поступить было нельзя?
– Самое лучшее, чтобы управлять женщиной, – это исполнять ее капризы, но не позволять ничем распоряжаться! – ответил Остерман, продолжая говорить в тон герцогу.
– Ну разумеется! ну разумеется! – согласился Бирон и, очень собой довольный, прошелся по комнате.
– Надо все-таки, ваше высочество, на будущее время оградиться от таких вспышек! – произнес Остерман.
– Ну конечно, надо оградиться! Я и сам хотел это сказать!
Барон опять прошелся, потом остановился, повернулся и сказал:
– Но как это сделать?
– Надо занять воображение принцессы и отвлечь ее внимание в другую сторону!
– Прекрасно! Но чем же вы отвлечете ее внимание в другую сторону?
– Дать ей игрушку, которой бы она занималась и не мешала вашему высочеству!
– Ну что ж, я очень рад! Но какая же это может быть игрушка?
– Ну разумеется что-нибудь по сердечной части! Принц Антон, конечно, не может быть предметом ее женских дум и мечтаний! Вероятно, у нее есть кто-нибудь, о ком она мечтает.
– Знаете, что я придумал? – вдруг повернулся к нему Бирон, пройдясь снова по комнате. – Она ведь действительно была влюблена в этого – как его? – саксонского посла!
– Графа Линара, что ли? – подсказал вопросом Остерман.
– Вот именно, графа Линара!
– Графа Линара можно снова вызвать! Стоит только написать об этом в Дрезден!
– Но удобно ли будет это по дипломатическим конъюнктурам? Ведь мы, помнится, тогда потребовали его отозвания?
– А теперь просим его вернуться сюда вновь, чтобы загладить прошлое; это будет вполне тактично.
Бирон был человеком совершенно невоспитанным и от природы бестактным, но именно поэтому любил рассуждать о приличии и такте. Впрочем, в этих вопросах, в особенности когда они касались дипломатических дел, Остерман был для него авторитетом.
– Если вы находите возможным, – сказал он, – написать в Дрезден, тогда напишите поскорее!
– Я могу сделать это, только получив от вашего высочества приказание, как от регента Российской империи! По вашему распоряжению я могу написать официально!
– Да, да, я поручаю вам написать официально!
– Воля вашего высочества будет исполнена! – торжественно заявил Остерман и замолк.
Бирон был в восторге от своей выдумки. Он был полностью уверен, что это ему пришло в голову выписать Линара, чтобы воспользоваться им как сильным козырем в игре с принцессой. Эта комбинация была ему особенно приятна потому, что убеждала его в том, что он – тонкий знаток женщин. Но он все-таки не мог не отдать справедливости и Остерману, который так хорошо понимает его, Бирона, и, прощаясь с ним, он сказал, отвечая на его поклон:
– Я удивляюсь, как в таком больном теле бодрствует такой здравый ум, вопреки пословице, что в здоровом теле и здоровый ум!
– Бывают и исключения, ваше высочество! – улыбаясь своими тонкими, бескровными губами, проговорил Остерман. – Бывает, что и в очень здоровом теле совершенно никуда не годный ум… процветает!
Когда Остермана выносили из дворца, он внутренне торжествовал. Теперь он не сомневался в окончательном падении Бирона, так как видел, что герцогу и думать нечего о том, чтобы совладать с принцессой Анной; но он, Остерман, мог быть за себя спокоен – у него для себя теперь была страховка в письме в Дрезден с вызовом графа Линара, которое он сегодня же напишет. Но как Бирон был уверен, что до этой комбинации он дошел сам, так и Остерман забыл теперь о том, что он сам-то действовал все-таки не совсем самостоятельно, а по подсказке Андрея Ивановича Ушакова.