Глава 7. Пора за дело
Сквозь закрытые веки Акакий почувствовал, что где-то вдалеке на самом горизонте забрезжил свет. Ещё не успев толком проснуться, удивился «Что ж это петухи-то до сих пор молчат?..». В избе было слишком тихо. «Уж не проспала ли Марьюшка? Коровушка-то не доена, как бы не опоздать с пастухом на пастбище отправить, – мелькнуло в полудрёме – Надобно бы её толкнуть, а то ж Петро сегодня не до самовыпаса, сено собирался заготавливать», – подумал он, окончательно просыпаясь.
Момент пробуждения принёс с собой вспышку мелькнувших быстрой чередой в мозгу картинок прошлого, сердце больно сжалось, будто схваченное антрацитово-чёрной хищной лапой, Акакий издал полувсхлип-полувздох… Стремительно накатывались тяжёлой давящей волной готовые поглотить его целиком чувства тягучего бессилия и абсолютной безнадёжности. Он, мучительно скривившись, всё же выдрал себя из этой удушающей смеси, подавил близко подошедшие слёзы и вновь вернулся в настоящее, буквально заставив себя думать о том, что день грядущий ему уготовил.
Разбегающиеся, не слишком весёлые мысли о новой жизни тем не менее на удивление быстро помогли Акакию прийти в себя. Сердитость ли на беспутных обитателей придала сил, или понимание, что работы в нынешнем жилище непочатый край, заставило запульсировать исконно домовую хозяйственную жилку, – так или иначе, Акакий почувствовал себя намного лучше.
С облегчением он ухватился за свои вчерашние растерянность и раздражение, и сосредоточился на этих, спасительных сейчас, якорях. Выпестовав в себе пришедшую вместе с тем вредность, недовольный, но уже вполне разумный и более-менее похожий на себя Акакий, наконец, выбрался из своего укрытия и пошёл разведывать, куда же все запропастились. Судя по стремительно светлевшему небу, времени было уже много. Прошлёпав в большую комнату, чуть скрипнув послушно приотворившейся ему дверью, Акакий обнаружил жильцов мирно посапывающими в кровати. Малютка спала на соседнем мягком диванчике.
– Фу ты, ну ты! – возмутился он. – И с чего мы так разоспались, интересно? Да, хозяйство небольшое, но ухода-то всё равно требует!
В негодовании он с шумом уронил на пол стоящий неподалёку табурет. Отец семейства вздрогнул и проснулся. Жена сквозь сон, не открывая глаз, пробормотала:
– Что это было?..
– Спи, спи, – ответил тот и сел на кровати, сонно глядя перед собой, с трудом открывая то и дело обратно закрывающиеся глаза и едва удерживая тело в нормальном положении.
Муж молодухи немного посидел, – видимо, пытаясь спросонья сообразить, что именно он должен сделать. Повернулся в ту сторону, откуда перед этим донёсся грохот. Продолжая медленно хлопать слипающимися глазами, непонимающе уставился на ни с того, ни с сего упавший табурет. Потом недоумённо приподнял одну бровь и тихонько хмыкнул. Неверным движением дотянулся до лежащей на прикроватной тумбочке звонилки, такой же, как у жены. Чуть не уронив, подтянул к заспанному лицу и, что-то там рассмотрев, тихонько ругнулся:
– Пять минут шестого! Вот ведь угораздило в выходной проснуться ни свет ни заря! – зябко повёл плечами и, пробормотав – Потом разберусь, – решительно залез обратно под одеяло.
У Акакия даже дар речи пропал от такой наглой и беспросветной лени. Распахнув в изумлении глаза, он, как рыба на песке, некоторое время беззвучно открывал и закрывал рот, сам не понимая, что именно он хочет сказать. Наконец, возмущённо выдохнул: «Лежебоки несчастные! Да что б вас…», – но тут же в ужасе захлопнул сам себе рот обоими руками, чтобы нечаянно сорвавшимся проклятьем не навлечь беду на непутёх. Сердце испуганно заколотилось, и, уже адресуя себе, Акакий со всей злостью проговорил: «Вот ведь ирод! Будто мало тебе…», – и не закончив фразу, стремительно развернулся на пятках и поспешил вон из комнаты.
Выйдя в обеденную, он постоял, успокаиваясь. В задумчивости обвел глазами веранду, растерянно размышляя, что же с хозяевами-лежебоками делать. Обнаружил незамеченную сразу после пробуждения гору грязной посуды в раковине, а на столе – крошки, явно не прибранные с вечерней трапезы.
– Мда-а-а-а… – протянул он, – Ох и лентяи… Немудрено, что всё в таком беспорядке. Ну ничего, я ещё сделаю из вас человеков! – уже не злясь, с едва заметной полушутливой угрозой в голосе произнёс Акакий и усмехнулся в бороду.
***
Рядом со входом в землянку Петро заканчивал обтёсывать изогнутую толстую ветку, которой предстояло стать полозом для будущей кроватки ребёнка. За прошедший месяц они с Марьюшкой уже навели в землянке, насколько это вообще было возможно в таких условиях, уют. Пётр забросал земляной пол соломой, соорудил в углу подобие кровати из хвороста и сена. Марьюшка принесла с собой «приданое», состоящее из нехитрого скарба: простое льняное самотканого пошива полотно, которое они использовали в качестве простыни, лоскутное одеяло, несколько расшитых полотенец и вещичек для будущего ребёнка. Небольшое количество кухонной утвари, включая костровой котелок для приготовления пищи, из числа не использовавшихся в отчем доме, забрал из родного дома Петро.
Вместе с Марьюшкой они вскопали огород для выращивания необходимых овощей, но до первого урожая было ещё очень далеко. Из дома они ушли поздней весной, и быть их первому лету очень тяжёлым, если бы отец Петра не пожертвовал им козу, чтобы на первое время у них было хотя бы молоко. Он, как никто другой, понимал, что на таком подножном корму, как суп из молодой крапивы, долго молодые не протянут, а уж тем более, когда по осени ожидается прибавление в семействе.
Ну и Акакий не плошал со своей стороны, то на одну мудрую мысль наведёт, то на другую надоумит. Молодые, хоть и хозяйственные да в хороших крепких крестьянских семьях росли и к труду с малолетства были приучены, но нет-нет, а помощь была надобна. Петро, поскольку жил в зажиточной семье, больше привык с малолетства к достатку и не имел той крепкой житейской смекалки, про которую в народе говорят «голь на выдумки хитра». Вот и приходилось Акакию то и дело подсказывать идеи. Но молодые умели слышать, они оказались отзывчивыми и благодарными учениками, с радостью принимавшими нехитрую науку домового, и дело и в их молодых и ловких руках спорилось так, что было любо-дорого смотреть. Вот Акакий и смотрел, смотрел да не мог нарадоваться на принятое им под свою опеку семейство…
***
Мотнув головой, Акакий поскорее отогнал от себя незваные, совсем не к месту пришедшие в голову и тревожащие душу болезненные воспоминания, и с усилием снова сосредоточился на насущном.
Ожидая, пока его лежебоки, как про себя уже окрестил своих новообретенных хозяев Акакий, соизволят проснуться, он занялся обустройством собственного угла.
Перво-наперво снял с тюков одежды шуршащие мешки, шелест которых от каждого неловкого движения очень стеснял его и в дальнейшем мог бы сильно нервировать домашних. Он заменил мешки на старенькие наволочки, лежавшие там же среди прочей одежды и белья, соорудив таким образом из содержимого шуршащих пакетов тюки. Всего получилось четыре довольно мягких тюка, которые в углу образовали вполне себе сносную постель для одинокого домового. Здесь же под лестницей Акакий обнаружил в другом шуршащем мешке несколько больших вложенных друг в друга кастрюль. Помозговав над этой находкой, Акакий по зрелому размышлению решил, что стопка кастрюль, накрытых одной перевёрнутой широкой крышкой, могут заменить настоящий стол, – особливо, если накрыть его поверх раздражающего шелестящего мешка обрезом клеёнки, найденной тут же. Наведя таким образом, относительный уют и порядок, Акакий пришёл в доброе расположение духа, не забывая старательно отгонять от себя тяжёлые мысли о предстоящих зимах в холодном доме без печи.
На кухне звякнуло. Акакий выглянул за занавесь. Молодуха сдвигала тарелки в сторону, освобождая место в раковине. Затем открыла навесной шкаф, ломящийся от непомерно большого количества разномастной посуды, придерживая норовящие попадать стоящие одни на других стаканы и чашки. С трудом достала оттуда некогда красивую большую глиняную кружку с отбитой ручкой и сколом с одной стороны, налила в неё воду из большой бутыли на полу и начала чистить зубы и умываться.
Акакий пришлёпнул шершавую ладонь к своему лбу. Пользоваться битыми чашками, когда у тебя столько хорошей посуды, даже бережливому домовому казалось неуместным скопидомством. Хозяйка, орудуя щёткой, пристально глянула на кружку и, словно отвечая на невысказанное замечание Акакия, сквозь сомкнутые зубы пробормотала «потом выброшу». Акакий чуть не поперхнулся, опять изумившись, как легко откликается на него хозяйка. После чего, насупившись, тихонечко произнёс:
– Чего сразу выбрасывать-то? Видно же, что любимая, приспособить можно для чего-нибудь, смекалка-то есть, али как? А вот остальное разобрать точно не помешает, иначе с этакими горами, не ровен час, рухнет вся полка, и вообще никаких чашек не останется.
Хозяйка закончила чистить зубы и задумчиво проговорила, глядя на кружку:
– А что, это идея…
В этот момент из комнаты послышалось тихие гулящие звуки. Молодуха прислушалась, потом улыбнулась, отставила чашку в сторону и стремительным шагом направилась обратно в комнату со словами «А кто у нас просну-у-у-улся!..».
Любопытствующий Акакий проследовал за ней. Малышка уже вовсю заливалась довольным смехом, глядя, как папа делает ей старую добрую «козу». У Акакия даже на сердце потеплело, когда он увидел, как еёйный мужик играется с дитятей, – всё, да не всё, на этом свете изменилось…