Глава 19. Первое зимовье в новом доме
Вечером того дня, когда Акакий только чудом не ушёл обратно в каменное небытие и Алёнку за собой чуть не утащил, Александр и Алёнка, уложив Агату спать, долго и очень серьёзно о чём-то говорили. То и дело звучали незнакомые Акакию слова: совместный отпуск, моральная усталость, депрессия, постродовой психоз, психолог. Он мало что из этого понимал, но Алёнка, похоже, тоже была обеспокоена тем, что с ней происходит и пыталась решить проблему каким-то своим, неизвестным Акакию, современным способом. Их разговор закончился тем, что Александр озабоченно и твёрдо подытожил:
– Решено. Завтра говорю с шефом. Конечно, длинный отпуск на работе мне, скорее всего, не дадут, так как я лишь недавно брал три недели, но навстречу должны пойти. Тем более что у шефа самого трое, должен понимать. И поедем все вместе куда-нибудь к морю отдыхать. Держись, Алёнка, морюшко рядом, выплывем!
На следующий день они собрали вещи и уехали, оставив Акакия переживать и мучаться непониманием происходящего. В следующий раз Акакий увидел их только весной.
Первая зима была очень тяжёлой, как Степанко и говорил.
Конечно, Акакию, как и всем домовым, не нужны были настоящие тепло и еда. Но без людей и их живого духа любой дом быстро становится безжизненным и холодным, и не только в прямом смысле этого слова. Именно такими бывают по-настоящему заброшенные дома. И сами люди, как правило особой чувствительностью не отличающиеся, когда заходят в такое жилище, сразу подсознательно понимают, что дом мёртв, – даже если тот ещё совсем не ветхий и вполне пригоден для обитателей. А уж домовые и подавно в таких домах не выживают, – кто сразу перекидывается в камень и таких большинство, а кто мучительно медленно сходит с ума, годами подвывая зимней стуже и сквознякам, гуляющим в разбитых окнах.
Был уже конец декабря. Акакий почти месяц просто сидел в своём углу, всё реже выходя, чтобы размяться и сделать круговой обход по всему дому, который он поначалу делал каждый день на всякий случай, мало ли что. Но что могло произойти в законсервированном на зиму доме, где, – Акакия можно не считать, – нет ни души? Хозяева садового участка, уезжая, даже электричество отключили, чтобы «не коротнуло где случайно».
Обогрев дома с помощью «лепестричества» практичный Акакий, кстати, очень даже оценил. И, несмотря на всю свою любовь и привязанность к печи, признал, что осенью-то оно так даже сподручнее. В прохладные осенние вечера домашним достаточно было только тумблером щёлкнуть, – и минут через пять-десять уже от пола какое-никакое, а тепло идёт. И взрослым на растопку печи отвлекаться не нужно, и маленькая Агатка по полу бы ползала, не мёрзла.
Но вот уж три месяца как, – с конца сентября, – никто из домашних, даже старшие, на дачу и носа не кажут. Дом выстыл и будто замер в ожидании, вернутся или нет?
Вместе с ним выжидал и Акакий. Теперь он был бы рад хоть какому теплу. Всё тело, казалось, занемело. Обессиленный, вымотанный неизвестностью Акакий сидел, прислонившись к холодной стене. Заставить себя встать ему становилось всё сложнее. Ему ощущал себя снежной бабой, какую обыкновенно лепит ребятня из снега, но бабой не только что слепленной, а после пары-тройки смен оттепелей и заморозков, когда та покрывается почти непробиваемой ледяной коркой. Тогда как внутри, под этой коркой, все его чувства, казалось, напротив, обострились.
Он сидел, то попеременно, то враз чувствуя и удручающее недоумение брошенного людьми дома, и чёрную горечь гнетущих воспоминаний, и давящее непосильной ношей беспокойство за нынешнее непутёвое семейство, оставшееся в каменном городе без пригляда, да и, чего греха таить, собственную кислую обиду на то, что остался один как перст. Ему то казалось, что он медленно закисает в этой смеси чувств, как квашеная капуста в надёжной деревянной бочке, то вдруг его накрывало бесконечным приступом паники, что больше никто никогда не приедет, и он навсегда останется в этом холодном заброшенном доме без печи, чтобы рано или поздно уснуть и больше не проснуться.
Но хуже всего были жуткие видения. Они то и дело всплывали сами собой перед глазами измученного Акакия, отчаявшегося разобраться, какие из них реальны, а какие являются лишь домыслами его больного растревоженного рассудка. Видения менялись, но одно было неизменно, – начинались они с того, что в его ушах вновь и вновь начинала звучать та самая Алёнкина колыбельная, а перед глазами возникала то картина брошенного старого дома с заколоченными окнами, то пустая люлька, качающаяся на ветру, то женская фигура в современной короткой ночной рубахе, висевшая на расстоянии локтя от пола на толстой верёвке, перекинутой через притолоку…
Эта гремучая смесь чёрно-серых эмоций и разъедающих душу мёртвых видений медленно созревала где-то у Акакия внутри, как редкие воздушные пузыри в глубине замерзающего болота, с тем чтобы потом подняться наверх и замереть под тонкой, но надёжной и крепкой коркой ледяного кокона. Таких белёсо-чёрных пузырей внутри кокона становилось всё больше и больше, они подавляли, с каждым разом всё сильнее заглушая голос разума в сознании домового, из последних сил сопротивляющегося надвигающемуся помешательству.
– Бульк! – вторя очередному поднявшемуся на поверхность и стукнувшемуся о ледяную корку пузырю, хрипло и устало произнёс Акакий и, с ноткой безумия в голосе, тихонько засмеялся. Вроде бы совсем негромкий смех вдруг эхом отразился от стен такого же насквозь промёрзшего дома, возвращаясь к Акакию многоголосой спасительной оплеухой.
На минуту он пришёл в себя, отчётливо понимая, что начинает сходить с ума. Отчаянно пытаясь сохранить последние проблески разума, сосредоточился на мыслях о том, как там молодая хозяйка. После того приступа, когда Акакий чуть не ушёл сам и её следом не утащил, дела у него, на удивление, понемногу пошли на поправку. Соседи оказались правы, его и впрямь* «отпустило». Но болезненное ощущение того, что Алёнка уехала, будучи «на грани», не давало Акакию покоя. А памятуя, какими выжатыми возвращались люди из своего каменного города, он имел основания беспокоиться о её душевном здоровье не меньше, чем о собственном.
И тут он вдруг что-то почуял, на грани обоняния. Что-то до боли знакомое. С усилием заставил себя поднять тяжёлые веки. Заторможенный и неповоротливый от холода, не сразу смог понять, что это. Когда же до него дошло, в удивлении изо всех оставшихся сил глубоко и сильно втянул в себя воздух не веря.
Откуда-то едва-едва тянуло дымком, – самым настоящим дымом растапливаемой печи. Он вздрогнул: «Люди!». Дёрнулся всем телом, сгоняя оцепенение. С трудом встал. Насилу выбрался с насиженного места. Спуститься в таком заскорузлом состоянии по крутой лестнице оказалось непросто. Но чудный запах подгонял. Акакий вдруг представил, что он – гончий пёс, который идёт по ветру, ловя такой знакомый и манящий запах. Это было так неожиданно, что он было засмеялся сам над собой, настолько нелепой была пришедшая на ум картинка, но тут же замолчал, боясь опять услышать в ответ хриплое зловещее карканье, эхом разносящееся по пустому дому.
С грехом пополам он, наконец, выбрался через маленькое вентиляционное окошко, ведущее из подклета наружу. На улице уже темнело.
В окне соседнего дома горел свет, а из трубы шёл сулящий тепло и уют дымок, чудом учуянный Акакием. На что бы только он ни поменял сейчас такой же дым из трубы его дома! Надо же. А он и не заметил, как дом стал по-настоящему «его».
С трудом переставляя непослушные, будто чужие, ноги, Акакий тяжело шёл по едва припорошенному снегом насту метровой высоты, оставляя следы. Этого ему, как домовому, вообще-то, не положено было делать, но Акакию было плевать. Он миновал большую голую яблоню, на которой сейчас одиноко висела маленькая пустая кормушка, сделанная из картонной коробки и повешенная летом Никой и её тихой дочуркой Настюшкой. Мелькнула мысль: – «Странно, как это картонка до сих пор не размокла?».
Идти было тяжко. Ему казалось, что расстояние между домами за эти несколько месяцев увеличилось многократно, а сам Акакий движется со скоростью улитки. Он очень устал. Но мысль о том, чтобы сесть и передохнуть, внушала Акакию настоящий ужас. А если хозяева соседнего дома заехали всего на пару часов за какой-нибудь ерундой, и скоро уедут? Мысль о том, чтобы потерять хотя бы четверть часа от столь желанной возможности отогреться настоящим человеческим живым теплом, пусть и у чужой печи, казалась святотатством. Не говоря уж о том, что встать после этого отдыха снова, ему уже могло и не хватить сил.
Наконец-то знакомое крыльцо. Вдруг Акакия огорошила непрошеная и требовательная, залезшая в голову и заставшая его врасплох зловредная назойливая мыслишка: «Куда ты прёшь, там и свои, подикось, ещё не отогрелись. Да и много ли от вечно ссорящегося ихнего семейства душевного тепла-то будет, хватило бы самим соседям…». Поражённый этой мыслью, он в замешательстве остановился.
– Федотко, сходи за Акакием, а? Он совсем примёрз там, небось… – услышал он вдруг обеспокоенный голос Степана. Акакий почувствовал, как тепло от неожиданной заботы начало разливаться по телу. Глаза внезапно стали мокрыми.
– Степанко, да он здесь уж, болезный наш! – лёгкий на подъём Федот уже стоял в проёме, – Проходи, проходи, соседко! А меня уж Степанко за тобой отправил. Боялся, что сам не дойдёшь, пинок потребуется, – хохотнул было раздухарившийся на радостях от приезда хозяев Федот, и тут же напрягся, понимая, что сморозил явную грубость. Но прилетело ему не от Акакия. Из освещённого проёма спустя мгновение вылетел залатанный валенок и угодил точнёхонько в тёмно-пегую маковку.
Замершему на мгновение Акакию, напряжённо раздумывавшему, как реагировать на обидное хамство дворового, – отправляться восвояси не было никаких сил и желания, но и стерпеть подобную выходку было невозможно, – сразу полегчало. Глядя на виноватого, зардевшегося от стыда Федота, ко всему в придачу комично вжавшего голову в плечи от внезапного удара «откуда не ждали», Акакий махнул рукой и от души расхохотался, дав волю слезам, которые навернулись от избытка чувств на глаза.
Акакий всё никак не мог привыкнуть к странным отношениям между его соседями. Домовой и дворовой не только не враждовали, но даже дружили, позволяя друг другу весьма недурно подтрунивать над собой, умудряясь сохранять при этом уважительные и добрые отношения.
Минутой позже Акакий уже сидел рядом со своими соседями, потягивая горячий чай и с наслаждением впитывая жизненное тепло. Он расслабленно привалился к стене отогреваясь. Выяснилось, что у соседских людей родился долгожданный внук, чему хозяева дома были несказанно рады. Они решили отметить это событие на даче, и, находясь в благостном расположении духа, на удивление, почти не ругались. Непутёвый мужик, правда, умудрился опять напортачить, пустив на растопку печи дрова от старой яблони, которые хозяйка приберегала для копчения рыбы, но, обнаружив очередную оплошность мужа, она лишь вздохнула, покачав головой, не желая портить праздник.
Нежданный приезд хозяев соседнего участка стал ни больше, ни меньше, как спасением для изведённого неизвестностью и тяжёлыми видениями Акакия. Степанко с Федотом весело травили байки, вспоминая смешные истории с ними и хозяевами дома. Акакий наслаждался нечаянно-негаданному отдыху и улыбался рассказам соседей. И даже змея беспокойства, душившая его с самой осени, – как там Алёнка? – успокоилась, видимо, как и Акакий разморённо-расслабленно растянувшись где-то в уголке сознания и взяв паузу.