Глава 13. Совет Степана
Степанко сидел всё в том же углу, привалившись к старой, почерневшей от влаги деревянной стене, сливаясь с ней, почти такой же почерневший и несчастный. Федот быстро многозначительно глянул на Акакия, – видишь, мол, и без тебя проблем хватает, – и скороговоркой ненатурально живо заговорил:
– Степанко, ты посмотри, кого я к нам привёл! Сосед-то наш, стоял у межи, мялся в нерешительности, не знал, идти к нам али нет. Услышал, в общем, как наши собачатся, и уже чуть было обратно не повернул, я насилу уговорил прийти. Ставь скорей чаёк со своими травками, Акакия будем подчевать. А я сейчас до нашей сараюшки сбегаю, там у хозяйки свеженаваренного варенья видимо-невидимо, прихвачу маленькую баночку, она и не заметит.
Степанко замучено посмотрел на Акакия тусклыми болотно-зелёными глазами и болезненно скривил рот:
– Опять ты, Федот, за своё… «не заметит»! – вяло передразнил он интонации дворового вслед исчезающей спине.
Виновато посмотрел на Акакия и проговорил:
– Ну, здравствуй, суседко. Заходи, мы тебе завсегда рады. Вишь*, так и живём… хозяйские заготовки… кхм… таскаем понемножку, как крысы какие, да ссоры с руганью слушаем… – он махнул рукой и отвернулся к чайнику.
*вишь (исковерк. деревенское) – видишь
– И часто оно так-то?.. – тихо, как можно бережнее, спросил сам ещё не до конца пришедший в себя Акакий, понимая, что наступает на больную мозоль.
Степанко быстро взглянул на Акакия исподлобья и снова отвернулся к чайнику. Акакий даже было подумал, что не стоило, наверное, ему спрашивать, посыпая свежие раны солью, но Степан всё же ответил. Так же тихо:
– Да, посчитай, кхм… раза три-четыре на дню, когда здесь живут.
Акакий, стараясь не подать виду, про себя ужаснулся. Иной домовой от такой жизни уже давно бы или сам ушёл, или хозяев выпроводил, или попросту свихнулся и весь дом спалил бы к чертям собачьим. Не выдержал, спросил:
– И ты терпишь?
С той же длинной паузой Степанко мрачно ответил:
– Терплю. А что мне остаётся? Меня сюда его баушка ещё привела, хорошая была хозяйка, царствие ей небесное. Она же не виновата, что внук такой… кхм… оболтус. Да и жинка его, опять же, вполне себе. А что собачатся, – он крякнул, – Ну не могу я их бросить, хоть и понимаю, что надо бы! Да и куда мне? Куда ни глянь, везде хрен редьки не слаще. Мои-то хоть зимой иногда наведываются, всё легче. Вот и я всё надеюсь, может, выправится оно само помаленьку как-то.
Они ещё немного помолчали. Потом Степанко спросил:
– Ты сам-то как, Акакий? Пообвыкся?
Вернувшийся Федот не дал домовому возможности ответить. Он ввалился в проём, как большой медведь в бурелом, шумно дыша и возмущаясь:
– Опять наш бардак на участке навёл, разбросал провода по всем дорожкам и в сараюшке инструменты, – я споткнулся, чуть все банки с вареньем со стола не уронил! Что б его взяла нелёгкая!..
Акакий перевёл взгляд на Федота. Удивлённый возвращением дворового в таком состоянии, он с недоумением оглядел красного и взъерошенного от возмущения дворового. Воображение Акакия с готовностью нарисовало Федота, летящего вверх тормашками вперемешку с банками падающего на него варенья. Вот умора! Силясь не улыбнуться, Акакий всё же не сдержался и самым неприличным образом хихикнул, наконец-то дав выход накопившемуся внутреннему напряжению. Федот зыркнул было на него сердито, но, понимая всю комичность ситуации, сам не выдержал и расхохотался. Сквозь смех, потирая лоб, начал рассказывать.
– Представляете картину? Бегу я в сарай, значит. Вижу, лежат: тут провод, тут верёвка, тут один мотор разобранный, тут другой. В общем, только успевай уворачиваться да перескакивать, как козёл какой через репей. Залетаю в сараюшку и спотыкаюсь о стоящий прям посреди дороги раскрытый ящик с инструментами. Сам кувырком, ящик кувырком, лобешником лечу прямёхонько в ножку стола, – а тот же кривоногий, еле держится. Ну, думаю, пиши пропало, сейчас как полетит всё, это ж вся сегодняшняя заготовка насмарку! Хозяйка же ж тогда на цельную неделю нашему такой распил устроит, что всем можно хоть сейчас начинать под баню закапываться!
Всклокоченный Федот был так не похож на себя, обычно степенного, так потешно жестикулировал и заразительно смеялся, что глядя на него и Акакий со Степанко, не удержавшись, тоже расхохотались. Обстановка сразу разрядилась. Повеселевший Степанко достал щербатые чашки и разлил вскипевшую воду. Свежесваренное варенье оказалось что надо, – смесь малины, крыжовника и чёрной смородины с добавлением лимона.
– М-м-м-м!.. – изумлённо потянул Акакий, взяв ложечку в меру вязкого и сладкого варенья в рот, чувствуя, как вместе с медово-тягучим варевом его наполняет добрая сила вложенного в него труда, и с удивлением посмотрел на соседей.
Степанко, взглянул на него, улыбнулся уголками рта и с потаённой гордостью заявил:
– Не то! Уж что-что, а заготовки делать наша хозяйка умеет.
– Эт точно! – поддакнул ему Федот, уже вернувший себе степенность, и как ни в чём не бывало, подув на блюдце с чаем, шумно отхлебнул.
Поняв, что лучшего времени для задуманного разговора не найти, Акакий прочистил горло и начал рассказывать:
– А я к вам, соседи, собственно, с чем пожаловал. Вживаюсь тут в хозяйство, да с людьми своими знакомлюсь, и вот что заметил, – что ни задумаю, так везде окарываюсь*. Опосля городской жизни мать-земля их явно радует, и к хозяйствованию деревенскому сердце тянется, да вот работать у них сил толком нет. Начал я, было, к труду привечать, но чуть посильнее надавишь, так они того и гляди ноги протянут.
Задумал кота какого им завести, – хоть и вредная, а всё животина, – так они все вдруг дружно упёрлись, что ни в какую! Хотел что-то по домашнему хозяйству придумать, чтоб и дому на пользу, и человекам по сердцу, да и тут спотыкнулся.
Совета хочу спросить. Мне прям-таки напрашивается навести их на мысль порядком заняться, уж больно завалено всё, негоже это. Все шкапы*-полки вещами забиты, да всё без толку, – и использовать не используют, и место занято. Как скопидомы какие, ей-богу! Прибрать бы, по-хорошему, но ума не приложу, куда деть-то? Боюсь, что ежели без идеи внушу, так хозяйка повыкидывает без разбору и вся недолга, а мне, сами понимаете, не по душе такой поворот. У всех человеков сейчас так? Или всё же отдать кому одёжу годную можно, али ещё как приспособить?
Степанко пожевал губами.
– Да нет, не все так живут. Наши с твоими, считай, неплохо устроились. Профессии у них хорошие, современные, да и голова в целом хорошо варит. Есть семейства, которые куда как победнее будут. Но город не деревня, в нём между людей связей нету. Кому что отдать, особо запариваться не станут, ты прав, выкинут и всё. Не знаю даже, что и посоветовать. Попробуй от противного пойти? Не оттого, что у твоих всего много, а что у других мало, может, зацепит? Мы ведь тоже не очень-то хорошо в современной жизни понимаем. Что близко к нам – видим, а что за пределами – кто их знает, как оно там-то. Ты идею закинь, а потом, глядишь, хозяева сами что придумают.
Акакий крепко задумался. Мысль пойти не от готового решения, а от вопроса, была новой.
– Спасибо, Степанко, – решительно сказал он, – отчего бы и не попробовать, попробую! Авось и вывезет. Хуже, глядишь, не сделаю.
– И то верно, хуже не сделаешь, – кивнул Степан. – Что, Акакий, похоже, повезло тебе поболе моёго? Слышат тебя хозяева?
Акакий смешался, захваченный внезапно накатившим чувством вины. И впрямь, в сравнении со Степановым мужиком, Акакию не в пример как свезло. Кивнул.
– Слышат. Хозяйка, так та прям на месте замирает, как свои мысли ловит. Никогда такого не видывал ранее, веришь?
Степан озадачено и в то же время заинтересованно посмотрел на Акакия, приподняв одну бровь:
– Да поди ж ты! Серьёзно? Неужто всеслышащая попалась?
– Угу, похоже на то. Даже страшно становится. Как бы дров не наломать с этакой-то слышкой, – осторожно подтвердил Акакий, стараясь избежать возврата разговора к теме о нынешних хозяевах Степанко, готовый в любой момент сменить тему беседы. Но тот, похоже, был искренне удивлён и заинтересован, и потому Акакий уточнил:
– Приходилось, Степан, сталкиваться с такими ранее?
– Не приходилось, – покачал головой Степанко, – только слышал от стариков, что бывает такое чудо чудное, редко очень. Да знаю ещё, что лучше нашей братии от людей таких держаться подальше. И нам не на пользу, и людям радости мало. Уж больно власть сильная, ядовитая, – отравляет, да душу разъедает, с ума сводит. Кому ж не понравится, ежели что не скажешь, всё выполнит?
Рассказывали, что коли попадается такой всеслышащий, домовому беда – что хошь делаешь, вертишь как знаешь, да быстро привыкаешь, – мало становится, всё большего и большего хочется. Да, мало того что привыкаешь, так ещё и «слышку» ломаешь. Как кукла-петрушка становится, – верти-крути как хочешь, а воли нету. А коль человек сломан, он долго не протянет, – и сам знаешь, поди. Ну и домовому опосля такого-то жизнь ни в жизнь, с другими уже не уживаются, с бессилья беситься начинают, из дома выпроваживают, да в одиночестве и от злобы потом с ума сходят. Жуть жуткая! В общем, никому такого не пожелаешь.
Враз посерьёзневший Федот замер, переводя обеспокоенный взгляд со Степанко на Акакия и обратно, от напряжения затаив дыхание. Похоже, даже он почувствовал, что дело нечисто. Степанко внимательно посмотрел на него, потом снова на Акакия.
– Да уж. Ну и вляпались мы с тобой, соплеменник. Хоть и несладко мне, но и на твоём месте, мил друг, быть не хотел бы. Как думаешь сам-то, Акакьюшка, сдюжишь?
Акакий с минуту задумчиво изучал на чашку перед собой и после решительно произнёс:
– Сдюжу. После того, что мне за свою жизнь уже пережить пришлось, чую, так просто не поддамся. Ну да и вы ведь, коль заметите что недоброе, поможете, небось, голову на место поставить? – и вопросительно посмотрел сначала на сосредоточенного Степана, потом на Федота.