Глава 16. История Акакия
Примолкшая, было, Агатка вдруг разразилась таким отчаянным плачем, что он вздрогнул и всё-таки пришёл в себя. Алёнка с окаменевшим и ничего не выражающим лицом сидела, уставившись в одну точку, – совсем как Марьюшка когда-то. Раздумывать и ужасаться времени не было. Акакий, стараясь, чтобы его речь звучала как можно более естественно, начал ласково и бережно уговаривать малышку лечь в кроватку, чтобы послушать новую колыбельную. Вконец измученная Агатка поддалась на увещевания, и на этот раз уснула очень быстро.
Опустошённый Акакий с трудом спустился ко входу в дом и сел на пороге.
– Как ты, Акакий?!! – взъерошенный и едва переводящий дух Федот, выглядевший совершенно несчастным, даже не пытался скрыть своего искреннего волнения, – уж мы со Степанко так запереживали, так запереживали! Жив, дурилка! А уж мы-то самое что ни на есть плохое себе передумали!
Он тяжело опёрся о стену, пытаясь отдышаться. Затем категорично заявил:
– Пошли, давай, к нам, покамест Степанко там совсем не испереживался, он, подикость места себе не находит, что у тебя тут стряслось… Ох и напугал же ты нас!
Обессиленный Акакий, с трудом переставляя ноги, послушно пошёл за дворовым, не обратив ровным счётом никакого внимания на нечаянно вырвавшийся у того довольно-таки хамский эпитет. Во-первых, Федот и в самом деле волновался, это было заметно. А во-вторых, Акакий и сам был готов ругать себя самыми распоследними словами, да только сил не было даже на это.
Увидев их на пороге, обеспокоенный Степанко облегчённо выдохнул:
– Акакьюшка! Да что ж ты, родненький?! Что у тебя стряслось?! Даже ж нас накрыло! Федот, иди скорей ставь чайник-то!
Несопротивляющегося Акакия усадили за старый стол, поставив перед ним баночку с тем самым вареньем, которое так понравилось ему в последний раз. Разлили по щербатым чашкам горячий чай. Кроме тех первых, заданных в лоб по его приходу вопросов, ни Степанко, ни Федот больше ни о чём не спрашивали. Только хлопотали рядом, подливая чай. Степанко бережно, как ребёнка, уговаривал:
– Откушай вареньица, ты же помнишь, оно у нашей хозяйки отменное! И чаёк свежий, ароматный, на моих любимых травках! Хлебай, хлебай, болезный ты наш…
Донельзя обессиливший Акакий отпил чай. Почувствовал, как живительное тепло сваренного с любовью тягучего варенья пошло по телу, отогревая и возвращая к действительности. В полном молчании они выпили несколько чашек чая. Степанко и Федот, лишь то и дело обеспокоенно поглядывали на Акакия. С трудом выталкивая из себя слова, уставившись на стоящую перед ним щербатую чашку, едва слышно, Акакий начал рассказывать.
– Мои последние были из крестьян. Тех, настоящих. Хорошее семейство было, хоть и маленькое, но ладное. Петро да Марья звали, душа в душу жили. Мальчонка у них был маленький, Илюшка, грудничок ещё, славный такой, – Акакий горестно улыбнулся уголками губ. – Всё хорошо у них было. Новый дом только-только сладили, из мазанки под рекой в него перебрались. Со родителями Петра, наконец, помирились.
Он помолчал. Степанко и Федот не торопили, понимая, что ему нужно время.
Акакий судорожно глотнул воздух. Боясь передумать, уже громче, быстро заговорил, стараясь покончить с рассказом как можно скорее. Сам того не замечая, от волнения он начал раскачиваться вперёд-назад в такт словам.
– А потом пришли эти, из комитета по раскулачиванию. Сначала к родителям Петро, как к зажиточным и богатым. Мол, вы кулаки и саботажники, укрывающие добро, ярые сопротивленцы коллективизации, – айда* всем семейством на выселение. А там богачества-то: пара коров, тройка свиней, да два десятков курей на семейство из 12 человек со стариками. Обычные да работящие человеки, в отличие от раскулачивателей…
Он раскачивался всё быстрее и быстрее, одновременно ускоряя речь и говоря всё громче:
– Старшой брат Петра, который с родителями жил ещё в ту пору, взъерепенился да на дыбы встал, – не по-людски это, мол, куда мы со стариками да малыми поедем, чего удумали? Так комитетчики быстро его охолонили… о завалинку, – да так, что больше не поднялся. Прибежавшего на помощь Петро, вышедшего из себя от увиденного, и вовсе расстреляли «за яростное сопротивление» и вся недолга. Ни того ни другого даже похоронить не дали по-человечески. А следом и к Марьюшке пришли, как к «кулачке», ироды. Та, ни слова не сказав, взяла мальчонку да обратно в их с Петро старую мазанку в овраге ушла.
Акакий судорожно сглотнул, уже не стараясь сдерживать прорывавшуюся наружу нервную дрожь и не обращая внимания на самопроизвольно текущие по морщинистым щекам слезы, продолжил:
– Уйти-то ушла, да только головой маненько… того. Тронулась с горя…
Он шумно задышал сквозь зубы.
– Не сдюжил* я, не удержал… За Илюшкой присматривал как мог… всё надеялся, что оклемается, болезная, придёт в себя ради ребёночка. А она… сильно набожная была!.. ни бога своёго не побоялась, ни осуждения… пару дней спустя Илюшку взяла, да вместе с ним, как есть, с оврага в омут кинулась… – он всхлипнул.
Огорошенные историей, Степанко с Федотом потрясённо молчали, с ужасом глядя на невменяемого в своём горе Акакия.
– Никогда, слышите? Никогда, за всю тыщу с лишним лет так не хотел злобы скопить да вернуться в их прежний дом!, – Акакий уже почти кричал, – Устроить тамошним растакую «весёлую» жизнь, чтоб небо с овчинку показалось. А потом и вовсе уморить, со свету сжить гадов-нелюдей!..
И тут он вдруг отчаянно и горестно заплакал. Потом, сквозь слёзы, жалобно и безнадёжно сказал:
– Не смог я. Изъян во мне, видно, какой-то. Для мести сил нет, зато вину всю, сколько есть, за собой чую… Я потому тогда и ушёл, перекинулся. Даже легче стало, как решился, верите? И ладно бы всё. Ничуть не жалко. Ушёл да и ушёл, дело с концом. Но меня на кой-то ляд сюда-то вытащило.
И уже опустошённо, без каких-либо видимых эмоций, глухим голосом проговорил:
– Правы вы были, ладное тут семейство, доброе. Особливо по нынешним-то временам судить если. Да только… Хуже им от меня, понимаете? Только хуже… Я ж почти уверен был, что со слышкой справлюсь, – не пронять меня уже золотыми трубами после этакого-то. Да вот не в этом трудность оказалась. Не в приказах и не в моей воле, а в моей боли и безволии. Алёнка всю червоточину мою, как есть, себе перенимает. Всё хуже и хуже ей день ото дня, вижу. А сёдня, как меня приложило, так она и вовсе… того и гляди как Марьюшка, того самого…