Глава 18. «Пустая колыбель»
Алёнка сидела на качели, слегка покачиваясь. Незряче уставившись прямо перед собой тем самым пугающим и повёрнутым внутрь взглядом, она, будто пытаясь убаюкать саму себя, тихонько пела уже хорошо знакомую Акакию колыбельную.
Ему нравилась эта колыбельная, но сейчас песня звучала глухо и невыразительно, отражая, по всей видимости, состояние хозяйки. Акакий горестно вздохнул: – «Вот ведь дурья башка, устроил хозяйке весёлую жизнь. Будто мало ей город кровушки попортил».
Размышляя о своей и её незавидной участи, Акакий остановился рядом с качелью, чтобы дослушать колыбельную.
– Далеко в краю чужом за морями странами
Вдоль дороги стоит дом, стены деревянные.
Вокруг дома тут и там
Тени ходят медленно
И слышна по вечерам – песня колыбельная…
Песня колыбельная…
Там-там-тадам…
В этом доме много лет, печь стоит белёная
А в печи горячий хлеб, молоко топлёное
Спать ложится домовой
Под скрипучей лестницей
И кружат над головой – звёзды с полумесяцем…
С полумесяцем…
Там-там-тадам…
Услышав знакомый конец, Акакий ещё раз грустно взглянул на хозяйку и направился было к дому, проверить Агатку – «Точно спит ли?..», – но… резко остановился. Он был уверен, что за истекший месяц выучил эту Алёнкину колыбельную наизусть, однако та вдруг продолжила петь. Этих слов колыбельной Акакий ещё не слышал.
…Не рассказывай о том, что приснилось ночью мне.
Вдоль дороги стоит дом, окна заколочены,
На замок закрыта дверь
Хлеба нет горячего
И пустую колыбель ветер чуть покачивал.
Чуть покачивал.
Всё покачивал…
Всё покачивал…
@группа «Лакмус», Колыбельная.
***
Акакий сидел у входа в землянку. Несмотря на только-только закончившееся бабье лето, не по сезону промозглый холодный ветер пробирал до самых костей. Дувший со стороны реки, он нёс сырость с явственной примесью тошнотворного запаха гниющей рыбы.
Акакию было всё равно. Осталась только чёрная зияющая дыра в груди, засасывающая в себя. Да эта пустая люлька, висящая на суку стоящего неподалёку от землянки дерева и качающаяся от порывов ветра.
***
Сердце натужно стукнуло и остановилось. Акакий похолодел от ужаса. Ему вдруг показалось, что летний двор покрыло инеем, а время замерло. Он будто воочию снова увидел люльку, подвешенную на толстой ветке дерева, с торчащими наружу подмятыми корнями. Вот только зыбка была уже не деревянная, а со странным гибким бортиком, мягко качающаяся на большой стальной пружине…
Давняя боль внезапно отступила, уступив место парализующему и всепоглощающему страху. Страху за Алёнку, Агатку и всё своё такое несуразное, маленькое и непутёвое новое семейство, в эту секунду ставшее по-настоящему родным и близким. Которое, он вдруг понял, тоже вот-вот потеряет.
Одними губами, вложив все оставшиеся силы в убеждение, прошелестел-проговорил:
– Ты прости меня, Алёнушка. Всё у вас будет хорошо. Я обещаю…
Алёна медленно перевела свой пустой взгляд на то место, где стоял Акакий. Несколько секунд невидяще смотрела прямо на него. Вдруг её взгляд сфокусировался, а лицо приобрело озадаченно-напряжённое выражение. Не мигая, она смотрела на Акакия. Домовому стало не по себе – «неужто увидела?», – и он сделал шаг в сторону.
Алёнка вздрогнула и несколько раз мигнула. Придя в себя, встревоженно-нервно выдохнула:
– Вот так померещилось… Со мной точно что-то не в порядке. Похоже, пора признать, что меня догнала послеродовая депрессия. Как бы в психушку такими темпами-то не загреметь…
Она ожесточённо потёрла лоб и виски. Потом решительно встала с качели и пошла в дом проверить спящую Агатку.