Глава 15. Катастрофа
Жизнь в новом жилище постепенно налаживалась и входила в свою колею. По прикидкам Акакия, с момента его внезапного пробуждения прошёл почти месяц. Он пообвык и даже периодически ловил себя на мысли, что думает о своём теперешнем обиталище, как о доме. «Наша фазенда», как то и дело ласково называли этот домище его владельцы, постепенно становилась для Акакия настоящим домом. И если бы не частые приступы то и дело возвращавшейся тоски по прежним хозяевам, он мог бы вполне считать, что его жизнь в порядке.
Но было ещё одно обстоятельство, всерьёз беспокоящее домового.
Алёнка по-прежнему подхватывала любые идеи Акакия, как свои, и с особым рвением взялась за наведение порядка. Порой он сам не понимал, его ли идею она воплощает, или свою собственную. Это пугало Акакия. Он опасался уже и слово произнести вслух, чтоб неугомонная Алёнка, не дай боже, за очередной приказ не восприняла.
В дополнение ко всему Алёну неожиданно начала мучить бессонница. Она могла встать ещё затемно и заняться какими-то своими делами на их домашнем «компутере». На вопросы мужа: «Чего это ты, ни свет ни заря опять вскочила? Поспи, пока Агатка позволяет!», лишь отмахивалась: «Да ну, не могу спать. И дел невпроворот!».
Большую часть времени она, конечно, занималась с маленькой Агаткой: то книжки ей читает, то кубики складывает, то картинки показывает, то ещё какую-то «пальчиковую гимнастику» придумала. Избалованная Агатка требовала внимания неустанно, категорически не желая оставаться одна. Кроме того, она ещё не ходила самостоятельно, а потому то и дело просилась на ручки, и Алёнка послушно таскала её на себе, пытаясь параллельно заниматься какими-то своими делами. Конечно же, это получалось не слишком хорошо. Было видно, что с каждым новым днём эта зависимость от ребёнка сердит Алёну всё сильнее и сильнее.
При этом в любую свободную от дочери минутку место отдыха Алёнка тут же суетливо кидалась что-то кроить и шить, или прибирала, как заведённая, или начинала пропалывать грядки, готовить, мастерить, или перебирать бесчисленные шкафы. Вот только радости и здоровья, как поначалу, это ей уже не прибавляло. Алёна становилась день ото дня всё бледнее и бледнее, улыбка появлялась на её лице всё реже, морщинки на лбу становились всё явственнее, так же как круги под глазами – всё синее. Акакий уже и сам не рад был, что когда-то внушил ей мысль о том, что еда должна быть только домашней и свежеприготовленной.
Хозяйка, не переставая, крутилась между Агаткой, домашними делами, готовкой, а также постоянно достающими её через «звонилку» бывшими коллегами по работе. Алёна стала раздражительной и то и дело срывалась на муже, а иногда, хуже того, на маленькой Агатке, особенно когда та, разбесившись, в очередной раз никак не желала укладываться спать. В самые сложные дни хозяйка то рыдала, то начинала кричать на резвящуюся дочку, а то и выбегала из комнаты, хлопнув дверью, чтобы не натворить ещё больших дел. Более спокойный и невозмутимый Александр уже давно взял на себя миссию по укладыванию ребёнка вечером спать, чему Акакий был несказанно рад, но днём Ляксандр был на работе, и полуденные засыпания малышки оставались самыми сложными.
Привыкшая к постоянному вниманию, Агатка всё время требовала, чтобы мама была рядом с ней. Дневной сон дочки был единственной возможностью для Алёны заняться своими делами и потратить это время, как она говорила, «на себя». Однако заметно подросшая Агатка уже не желала спать так же много, как раньше. На лицо был, по выражению Ляксандра, «конфликт интересов». Даже особенно любимая Акакием колыбельная, в которой упоминался домовой, и под напев которой раньше Агатка у Алёнки засыпала очень неплохо, теперь раз от разу помогала всё хуже.
Акакий хорошо помнил, как нынешним человекам тяжело даётся отсутствие длинного, по его обычным меркам, сна. Когда бледная Алёна, в очередной раз вместо того, что бы отдохнуть и поспать вместе с дочкой, налила себе в кружку чай и снова уселась перед своим чёрным ящиком, он не выдержал и с нажимом произнёс:
– А ну, бегом спать, глупая!
Алёна, как это бывало раньше, на мгновенье замерла, а потом произнесла вслух:
– Может, и в самом деле, пойти тоже поспать? Что-то я совсем разбитая какая-то в последнее время…
Но стоило только Акакию удовлетворённо хмыкнуть про себя: «Вот это другое дело», а уставшей Алёне направиться в сторону комнаты, как её «звонилка» опять начала выдавать знакомую трель. Вздохнув, несчастная мамаша вернулась к столу, взяла в руки не вовремя затрезвонившую штуковину, и до Акакия снова начали доноситься странные, уже знакомые и не очень словечки: «кипиай», «клики», «конверсии» и прочее.
– Как же надоели вы мне со своими конверсиями! – возмутился Акакий и, негодуя и сдерживаясь, чтобы как следует не хлопнуть дверью, сердито насупившись покосолапил в комнату, проверить, не проснулась ли Агатка.
Потом он ещё не раз предпринимал попытки отправить беспутную Алёнку спать. Но даже в редкие дни, когда её не беспокоили с работы с помощью «звонилки», уснуть днём хозяйке всё равно не удавалось, как бы она ни старалась.
Озабоченная Алёна с каждым днём становилась всё раздражительнее и угрюмее, и всё чаще замыкалась в себе. В адрес переживающего за неё мужа, в ответ на малейшее замечание или комментарий Ляксандра, то и дело слышалось: «Да отстаньте вы от меня все!». Напряжение нарастало как снежный ком, рискуя превратиться в лавину, под которой они все могли быть погребены в любой миг.
До Акакия внезапно дошло, что его собственная незаживающая душевная рана, судя по всему, не даёт покоя не только ему, но и хозяйке. Похоже, что чуткость слышащей распространялась не только на настроение и пожелания Акакия, но и на его внутреннее состояние тоже. Нарастающая раздражительность и плаксивость Алёны усиливались день ото дня, и как это исправить, обеспокоенный и чувствующий за собой вину домовой не понимал.
Конечно же, он прекрасно знал, что обстановка в доме и отношения в семье издревле влияли на них, домовых, – не просто так его сосед Степанко выглядит таким измождённым и неопрятным. Обычно в семьях, где царят душевная гармония, лад и любовь, домовому хорошо и спокойно, а если домовой доволен и умиротворён, то и обитателей жалует да в делах помогает, и дела у людей спорятся, и хозяйство крепнет. Тогда как в семье по типу Степановой, где ругань частая гостья, в отсутствие здорового душевного тепла домовой быстро хиреет и слабеет, и постепенно перенимает привычки своих хозяев, превращаясь в озлобленного, раздражённого и пакостливого духа. А коли так, «пиши пропало». Ничем хорошим такие дела для живущих в доме обычно не заканчивались. Но то, что и внутреннее состояние самого домового тоже может влиять на живущих в доме, для Акакия было новостью.
Что делать, если он сам, домовой и обережник семьи, – источник этакой заразы? Расстроенный Акакий не находил ответа на этот вопрос. Как он может помочь слышащей, если ему самому едва удаётся сладить с собой? А учитывая, как быстро происходили в ней изменения… Всё было плохо. Очень плохо.
Акакий отчаянно пытался придумать способ решения проблемы. Он старался помогать домашним изо всех сил, одновременно запихивая червоточину в своём сердце как можно глубже. Как мог, развлекал маленькую Агатку, пытаясь дать непутёвой мамаше время заняться своими делами и немного отдохнуть от непоседы, – ему это было не в тягость и, как он надеялся, самому тоже помогало потихоньку приходить в себя.
Агатка была очень активной и любила его потешки, игру в «ладушки» и пряталки. А ещё, как всем маленьким, ей очень нравилось слушать, как он рассказывает ей сказки. Неожиданно Акакий выяснил, что при всех новшествах, от которых у него то и дело глаза лезли на лоб, старые добрые истории про Курочку Рябу и Колобка, тем не менее никуда не исчезли. У Агатки обнаружился полный комплект красивых ярких книжек с русскими народными сказками. И если раньше Акакий мог их только рассказывать деткам, то теперь он не только сказку сказывал, но и с огромным удовольствием вместе с Агаткой рассматривал картинки с незадачливым волком, Лисой Патрикеевной и прочими зверями.
Временами, когда нервная Алёна, уставшая и раздражённая оттого, что Агата всё никак не желает засыпать, была уже не в состоянии укладывать разбесившуюся дочурку спать, Акакий брал дело в свои руки. В такие моменты он начинал петь известные ему, очень-очень старые, но надёжные колыбельные, баюкавшие уже не одно поколение человеческих деток. Не подводили они и здесь.
Конечно же, Алёнка тоже пела колыбельные, – и то были какие-то новые и современные, не знакомые Акакию, песни. И не сказать чтобы у Алёны плохо это получалось, но… терпения и спокойствия, чтобы уложить Агатку, ей уже не хватало. К тому же дочь прекрасно чувствовала, что мать хочет зачем-то поскорее усыпить её, и потому отчаянно сопротивлялась.
Вот и сегодня, после получаса бесплотных попыток уговорить дочь поспать, психанувшая и вконец измучившаяся Алёнка села прямо на пол рядом с решётчатой кроваткой, в которой прыгала никак не желающая засыпать Агатка, и зарыдала от собственного бессилья. Акакий поспешил прийти на помощь. Впопыхах он, не успев подумать, затянул первую пришедшую ему в голову колыбельную, когда-то давно очень любимую им.
…Бай, бай, бай, да мою дитятку,
Уж я дитятка люблю,
да нову зыбочку куплю,
Уж я родитка потешу,
нову зыбочку повешу,
Нову зыбочку повешу,
дитю спать повалю,
Дитю спать повалю,
да тебя в зыбочку,
В зыбочку, да в колыбелюшку,
В колыбелюшку,
да на постелюшку,
На сголовьице,
да на здоровьице,
Ещё зыбочка-кач-кач,
да золоты были бочка,
Уж и ты спи моё дитятко,
без байканья,
Без байканья,
да без люлюканья…
Аудиозапись колыбельной из Архангельской области «Бай-бай-бай, моё дитятко»: https://www.perunica.ru/vospitanie/303-kolybelnye-pesni.html
В многоголосом варианте от Нина Коляда: https://youtu.be/-amP4ssaTWk
***
Потрёпанный Акакий, совсем не таясь, – всё равно никто его здесь не увидит, – тихонько пел колыбельную и покачивал люльку с плачущим Илюшкой, пытаясь его убаюкать. Почерневшая от горя Марьюшка сидела на топчане, уставившись невидящим взглядом в необработанную стенку землянки в овраге, когда-то ранее уже бывшую для них с Петро домом.
В тот день, когда Петро после известия Василя днём ушёл и не вернулся, к Марье, не находившей себе места, уже ближе к ночи пришла сердобольная соседка. Она и рассказала, горестно качая головой, что случилось:
– Когда Петя твой прибежал к отчему дому, батьку с матерью уже за порог выставили, не дав собрать даже какую-никакую котомку. Мать голосит. Отец сидит, за сердце держится, а старшо́й брат на земле лежит без сознания и кровищи вокруг видимо-невидимо. Младшие сёстры рядом с мамкой рыдают, за юбку держатся. А известные тебе лентяи-босяки из нашей деревни, нонче гордо именующие себя «комитетом бедноты», уж вовсю шуруют в доме… Не выдержал Петро, кровь к голове прилила, – как бешеный с кулаками на них кинулся. Ну и его, недолго думая, как пособника кулацкого уклада и противника советского режима тут же на месте и расстреляли, чтоб другим не повадно было. Остальных разогнали, мол, «Нечего тут смотреть, чай, не театра». Иванко мой, старшо́й, опосля пытался было сунуться, чтобы хоть тела забрать да похоронить по-человечески, – куды там! Ясным языком сказали, чтоб не лез не в своё дело, иначе, мол, и тебе самому не поздоровится. Вот так-то, Машенька. Прости за дурные вести, милая. Крепись, сложно тебе теперь будет…
Когда двумя днями позже пришли уже к Марье, – мол, ты жена кулака, сама кулачка и дом не по тебе будет, – она лишь обвела пришедших тяжёлым, повёрнутым внутрь себя, безумным взглядом, взяла маленького Илюшку на руки и, ни слова так и не сказав, ушла в когда-то вырытую Петро землянку. Остановить её, чтобы отправить на поселение, никто из пришедших не решился. Акакий отправился следом. Не захотел оставаться в недавно сделанном доме, который «его» семейство и обжить-то толком не успело.
Вот уже несколько дней Марья почти ничего не ела, не спала и делала всё механически. Повёрнутая в себя, замкнувшаяся в своём горе, Марьюшка почти не вспоминала о том, что у неё есть сын. От пережитого у неё пропало молоко, и маленький Илюшка почти всё время плакал. Но та едва ли это замечала. Всё чаще она сидела, как сейчас, уставившись невидящим взглядом в необработанную стенку землянки. И единственное, что мог делать Акакий для своего, ставшего совсем крошечным, семейства – это пытаться успокоить маленького Илюшку, баюкая его старыми добрыми колыбельными.
…Бай, бай, бай, да мою дитятку,
Уж я дитятка люблю…
***
Долго и тщательно заталкиваемая им вглубь боль вдруг вспухла огромным чёрным нарывом и выплеснулась вовне, заливая всё вокруг себя незримой, но тяжёлой и очень вязкой пеленой, опутывая всё кругом…