Глава 9. Кукла-обережка
На следующий день родственники разъехались, а Алёнка с Александром и крохой Агаткой остались.
Со временем Акакий уяснил, что семейство съезжается всем своим составом на дачу лишь на выходные, и только Алёнка с Агаткой живут постоянно, – исключительно потому, что Алёна сидит с малой в каком-то «декрете», который позволяет ей не работать. За выходные взрослые отдыхают душой, набираются сил и разъезжаются, чтобы снова жить и работать в городе, расходуя, как они говорили, те «крохи накопленной энергии», которые успели получить «на природе».
Акакий, постепенно смиряющийся со своим положением, начал привыкать к новому укладу и семье. Тем более что Степанко и Федот оказались правы, семейство пришлось Акакию по душе. «Его» и впрямь были дружными, весёлыми и не злобливыми. В какой-то момент он смог понять и принять, почему несмотря на достаточную, на его непритязательный взгляд деревенского домового, финансовую состоятельность семейства, дом был таким неустроенным и малообжитым. Благодаря Федоту, он увидел причины того, что Акакий сначала естественным образом воспринимал как проявление лености домашних, – а увидев, смог взглянуть на них другим взглядом. Акакий понял, что на самом деле они были по-своему трудолюбивы и действительно любили их дачный дом, по мере сил пытаясь его благоустроить. Но откуда было взяться силам на ведение хозяйства и обустройство, когда лишь здесь люди понемногу начинали приходить в себя после длинных выматывающих недель в городе? Впору было удивляться, что современные люди вообще оказывались способны хотя бы на эти свои простые потуги при их-то удушающем каменном образе жизни, вытягивающем все соки и обрекающем на бесконечно-тоскливое бессилие. Но они выживали несмотря ни на что, и это вселяло в Акакия надежду, что не всё ещё потеряно даже в этом новом и малознакомом ему мире бесконечных, по выражению Степанко, «каменных джунглей».
Размышляя обо всём, Акакий болезненно скривился в ответ на сам собой родившийся в голове забавный и в то же время обидно-едкий каламбур: «везёт же мне на неу-дачников». Впрочем, по всему выходило, что ему и впрямь повезло, ведь мог проснуться в городских «хоромах». От одной мысли о такой возможности Акакий почувствовал, как по коже стройными рядами побежали холодные мурашки. Он догадывался, что соседи не смогли донести до него всю незавидность положения жизни домового в городе, но и то, что он смог понять, вселяло непривычную ему неуверенность и страх.
Другой вещью, поразившей Акакия, стало обилие игрушек у маленькой Агатки. Ребятёнку семи-восьми месяцев от роду, какой была дочурка Алёны, и игрушек-то не надобно ещё. В деревнях для игры таким крохам было достаточно цветных тканевых лоскутков, которые можно мусолить да разглядывать, да одной куклы-обережки, пренепременно укладываемой в кроватку от злой нечисти. У Агатки же чего только не было! И уже виденная Акакием странной расцветки корова с крылами, и какие-то большие тканевые мягкие кубики, и широкий развлекательный коврик с дугами и разными нашивками, который домашние по какой-то непонятной Акакию прихоти называли «развивающим», и тряпичные книжки, и разнообразные мягкие игрушки в форме не всегда узнаваемых им животных, и какие-то пирамидки-колечки, картинки и… да всего и не перечислить! И всем этим мамаша попеременно развлекала Агатку, не давая ни ей, ни себе ни малейшей передышки в и так недолгие промежутки времени между сном и кормлениями.
Но вот чего не было у маленькой Агатки, – так это свободной минуты и возможности самой себя занять. Единственным исключением были те разговоры, на которые нет-нет, да отвлекалась мама, когда ей звонили с работы. И то, как понял Акакий, обычно Алёна каким-то образом старалась подгадывать время так, чтобы успеть переговорить, покамест ребёнок спит. Если же в эти минуты дочь не спала или успевала проснуться, пока мама тихонечко за домом пыталась решить какие-то вопросы, то не привыкшая к самостоятельному времяпрепровождению Агатка сразу же заливалась плачем, беззастенчиво пользуясь своим правом требовать маминого внимания.
И вдруг в какой-то момент Акакий внезапно обнаружил, что именно куклы-оберега у Агатки-то и нет! Он не сразу сам себе поверил. Сначала подумал, что та случайно попала к другим игрушкам и по ошибке её бросили в общую корзину, или, может, напротив, она запрятана где-то поглубже в кроватке. Но время шло, а обережка так и не появилась. Вот тут-то Акакий и забеспокоился. Ладно в своих богов не веруют, но чтобы хотя бы простую оберегиню дитяте не сделать?! Тем более, как Акакий уже знал, Алёна совсем уж безрукой не была, – одну из Агаткиных книжек-«развивашек», как она её называла, хозяйка сшила полностью сама. А, значит, дело было не в неумении.
Не верят в силу оберега? Али не знают о нём? Акакий терялся в догадках, но оставлять так это дело было никак нельзя.
При первой же возможности, когда Алёна расслабленно сидела рядом с Агатой, наблюдая за дочуркой, – в этот момент та сосредоточенно пыталась непослушными пальчиками перелистывать толстые тканевые страницы тряпичной книжки, – Акакий тихонечко напевно проговорил:
– Кукла-берегиня дитя защитит, мамке поможет, от беды оградит, всего-то потребно штук пять лоскутков, – глядь, обережек уже и готов.
Алёна замерла. Внимательно и с пристрастием оглядела разбросанные вокруг Агатки игрушки, задумалась. Подошла к стоящему в комнате шкафу и откуда-то снизу вытянула-выволокла тяжёлый мешок, в котором оказалось огромное количество разнообразного сильно поношенного постельного белья, ждущего своей участи быть пущенным на тряпки.
Поздно вечером, демонстрируя мужу лоскутную куклу-обережку, которую тот с искренним интересом крутил в руках, Алёна отчего-то сильно волнуясь, воодушевлённо и слегка смущённо рассказывала:
– Знаешь, я сама себя удивила! Почему-то вдруг вспомнилось, как нас с Никой в детстве несколько раз на лето отвозили к бабушке с дедушкой в деревню, к папиным родителям, и как бабушка рассказывала нам, что в старину все мамы обязательно делали деткам такие лоскутные куколки-берегини, которые должны были охранять детей от злых духов. Причём глаза таким куколкам рисовать было ни в коем случае нельзя, так как через них в куклу якобы мог вселиться злой дух. – она тихонечко засмеялась.
– Суеверия чистой воды, конечно же, но с другой стороны, это же наша история, традиции. Подумала, уай нот?
Акакий, наблюдавший за происходящим из своего угла, на последних словах скривился. Он уже понял, что чудные словечки, которые то и дело проскакивали в речи «его» людей были заимствованы из чуждого ему языка, но они раз за разом продолжали резать ему слух. Тем не менее Акакий с заметным удовольствием поглядывал на беседующее семейство, наслаждаясь расходящимися во все стороны волнами душевного тепла от этих двоих. Похорошевшая Алёна почти светилась от радости, и ему было отлично видно, как на пользу ей самой пошло то время, которое она провела за этим нехитрым рукоделием.
– Просто, необычно, ещё и полностью из натуральных материалов, никакой синтетики или пластика. Отличная игрушка для ребёнка, правда? – слегка зардевшись, подытожила Алёнка.
– Несомненно, рукодельница ты моя, – подтвердил Александр и поцеловал жену в макушку, отдавая куколку обратно.
Алёна взяла обережку и на минуту задумалась. Потом произнесла:
– Знаешь, что удивительно? Агатка обычно меня от себя совсем не отпускает, а тут совершенно спокойно сидела и занималась сама с собой. Полностью сама не меньше часа, представляешь? Пока я нашла инструкцию с этой дурацкой медленной мобильной связью, пока разобралась, пока накроила заготовок, пока куклу мастерила, – она всё сама!.. И так забавно сидит, главное. Гулит сама с собой, лоскутки разглядывает и лепечет на своём, словно рассказывает кому-то что-то, то смехом вдруг зальётся. Так странно и непривычно, правда?
«Ну, уморила! Сама, как же. У меня даже руки устали в "Ку-ку" играть, – с усмешкой хмыкнул в бороду Акакий, – избаловали дитё по самое не могу, посидит она, как же!», – не без удовольствия, впрочем, вспоминая, как тетешкался с крохой Агаткой.
На самом деле Акакию нравилось играть с человеческими детьми. Маленькие, они были очень потешными и славными, ещё не испорченные отвратительными людскими слабостями, которые так часто берут верх над людьми в старшем возрасте. Он вздохнул. Жаль только, что нельзя было слишком долго оставаться для них видимыми. А Акакий, хоть умом и понимал, что ни к чему это, но всё одно, – каждый раз привязывался.
Даже в стародавние времена, когда домовых ещё почитали, ежели вдруг и находился кто из домовых, кто решался на подобное, – этаким безрассудством в основном грешила молодёжь, – такая открытость мало кого доводила до добра. Потому как хоть и почитаемая, а всё ж таки нечисть, – для человеков хороша, только пока в делах помогает, да в глаза себя не кажет. Вроде и есть, а вроде и нет. И всем хорошо, и всем любо.
А уж в этаком-то мире, где домовых уж как звать-величать забыли, и подавно лишний раз показываться и не стоило.
Он помрачнел и, в сердцах скрипнув половицей, покосолапил в свой угол.