Глава 12. Семейный раздор на соседском участке
Чувствуя себя изрядно потрёпанным, Акакий подошёл к меже между участками, размечающей границу. Встал без сил, опёршись на торчащую из канавы палку, чтобы отдышаться.
«Говоришь, потом легче будет?», – вспомнил он слова Степанко и покачал головой.
С соседнего участка доносились громкие женские крики.
– Да какого ж рожна! Опять насос спалил, бестолочь! Всего-то и просила, что за уровнем воды в бочке последить, пока грядки поливаю, и тут накосячил. Снова намахнуть, поди, успел?! Что ж за наказание-то такое!..
В ответ тихо прогудел виновато-сконфуженный мужской бас:
– Да хватит тебе, я же не просто так, ну, отвлёкся немного, с кем не бывает…
Женский голос его тут же перебил, грозя перейти в ультразвук:
– Быва-а-а-ет?! Да, бывает! Со всеми бывает! Но не третий же насос за лето!
Акакия передёрнуло, а зубы свело как от зубной боли. Не вовремя он, ой как не вовремя в гости решил наведаться. «Может в другой раз зайти?», – подумал было он. Но, вспомнив с таким трудом проделанный путь, понял, что ещё раз осилит его не скоро, а потому смалодушничал. «Ладно, обожду чуток, пока. Поуспокоятся, поди, через какое-то время…», – решил Акакий и сел под куст смородины, растущий неподалёку от границы между его и соседским участками.
«Прям, как голь кака перекатная», – горько усмехнулся он, но тут же себя одёрнул. «Грех жаловаться! У тебя, чай, сейчас и дом есть, и семья какая-никакая имеется, – начал он диалог сам с собой, – Ишь, разнылся! Давеча ли из своёго каменного забытья выпал-то. В таки хоромы попал, а всё неймётся, дурья твоя башка».
Ой-ёй, а вот про забытье-то вспоминать не стоило, ох, не стоило. Сердце ёкнуло и едко заныло, а перед глазами поползла пелена…
***
Петро в углу рядом с печью стругал запас лучин, – лепестричество в их деревне ожидалось ещё не скоро. Марьюшка тихонько баюкала сонного, но упрямо не желавшего смыкать глаза, Илюшку, когда в дом с отчаянным криком ворвался Василь:
– Петро, батьку раскулачивают!..
Марьюшка в ужасе отшатнулась от люльки, прижала руки к груди и обессиленно села на лавку. Илюшка заплакал. Петро помрачнел лицом. Резко встал, отложив в сторону поле́шко и топорик, и вышел вслед за младшим братом.
А маленький Илюшка всё плакал и плакал, и колыбельная, которую дрожащим голосом пыталась петь ему Марья, никак не могла его успокоить…
***
– Эй-ей, суседко! А ну, вертай в зад, куда собрался?!
Акакия ощутимо тряхнули за грудки, выдернув из цепкой хватки воспоминаний. Сердце нехотя толкнуло кровь. Вцепившись в рубаху Акакия мёртвой хваткой и глядя ошалелыми глазами, его что есть сил тряс Федот.
– Ты чего это удумал?! – не находя слов, задыхаясь от усилий и праведного негодования, Федот всё повторял, – Куда собрался? Тебя спрашиваю, куда это ты собрался!.. – не замечая того, что Акакий уже почти пришёл в себя и в смущении и растерянности пытается отцепить от своей рубахи руки Федота.
– Чуть прям здесь под кустом в каменюку не перекинулся! Совсем ополоумел от новой жизни, что ли?! Да не так же всё плохо, дуралей ты старый! Приди в себя, башмак несчастный! – он всё тряс и тряс Акакия, и никак не мог успокоиться.
Акакий наконец-то оторвал от себя Федота и примирительно смущённо произнёс:
– Ну будет, будет тебе. Извиняй, не думал я… Сил не рассчитал маленько. Сначала едва дошёл, а тут ещё ваши, того-самого, отношения выясняют. Ну и решил обождать, пока успокоятся, а потом … того-самого. Нечаянно я, не хотел, честно.
Акакию было неловко и стыдно, что приходилось что-то мямлить и оправдываться перед каким-то там дворовым, который только что тряс его, как какую-то беспородную шавку. В глубине души ему очень хотелось рявкнуть что-нибудь обидное, резко развернуться и уйти. Но он подавил растущее внутри и готовое вырваться наружу раздражение, так как прекрасно понимал, что своим непочтительным обращением Федот его попросту спас, и раздражаться и тем паче злиться Акакию было не на кого, кроме как на самого себя. Он мучительно придумывал, чтобы такого сказать, чтобы избежать необходимости рассказывать тому что-либо, ибо к насколько близкому знакомству со своими соседями он точно не был готов ни морально, ни физически… Но выяснилось, что особливо что-то придумывать нет необходимости.
Федот был в такой растерянности и замешательстве от пережитого шока, что теперь просто стоял рядом и лишь беззвучно открывал и закрывал рот, как рыба, пытаясь прийти в себя. «Видать, впервые видит подобное, ещё и рядом оказался, задело, небось», – виновато подумал Акакий, – «молод, зелен». Он неловко похлопал Федота по плечу и ещё раз произнёс:
– Извиняй и спасибо тебе, что ли…
И чтобы сменить тему, торопливо добавил, впрочем, тут же поняв, что сморозил явную глупость:
– Степанко-то дома?
Федот потихоньку приходил в себя. На этих словах он нервно хихикнул:
– Где ж ему ещё быть-то! – и тут же продолжил, – Ну ты, даёшь, старый! Чуть и меня за собой не утащил, что это вообще такое было-то?
– Но-но-но! – повышая голос и меняя тон, Акакий распрямился и сделал шаг назад, сверкая глазами и всем своим видом показывая, что благодарность благодарностью, а панибратства он не попустит.
Федот немного скривился, глядя в гневные глаза Акакия, и примирительно произнёс:
– Да будет тебе. Я ж не со зла, сам понимаешь. Не успел ты объявиться, и вдруг вон чё. Меня чуть кондратий не хватил, честное слово! Ну, суседко, мир?
Акакий внимательно посмотрел на Федота, и, понимая что разговор исчерпан и окончательно успокаиваясь, уже дружелюбно проговорил, протягивая свою грубую морщинистую руку:
– Мир.