Глава 17. Акакий возвращается домой
Они сидели и молчали. Глаза Степанко слезились больше обычного. Федот с округлившимися от ужаса глазами старательно вжимался в стенку, пытаясь с ней слиться. Получалось не очень. Сказать было нечего.
Наконец, Степанко решился нарушить тягостное молчание:
– Из репрессированных твои прошлые, значит… – он вздохнул, – Слышал я, наворотили в то время так, что мало никому не показалось. Столько людей ни за что пострадало… Да и наших тогда повыкосило. Теперь, кажется, понимаю почему. Как тебя, подикось…
– Да как же ж ты держал-то в себе такое всё это время?.. – неожиданно и эмоционально, не выдержав, всплеснув руками, прервал Степана дворовой.
Среди домовых не принято выражать сочувствие. Да и так близко общаться, если уж на то пошло, тоже не принято. Но Акакий видел, что и Степанко, и Федот искренне переживали за него, а за косноязычными и неловкими словами скрывается настоящая забота и участие, желание хоть чем-то помочь.
Помолчав, всё же ответил:
– Да как расскажешь-то такое. Всякий раз как вспомню, так хоть волком вой, – так хочется обратно в каменюку перекинуться, чтоб не чувствовать этого, чтоб не знать.
В воздухе снова повисло тяжёлое молчание. Вдруг Федот со всей своей прямотой заявил:
– А вот и хорошо. Хорошо, что выплеснул боль и черноту-то. Вон, людям частенько слёзы помогают горе своё выплакать да пережить. Чай, и тебе поможет. Верно я говорю, Степан?
Тот укоризненно посмотрел на молодого дворового, но перечить не стал.
– А может, и впрямь, Акакьюшка? Не зря ж говорят, «всё, что не делается, – к лучшему». Может, тебе сейчас и впрямь полегчает? А за Алёнку не переживай. Она девка крепкая, хоть и городская, кровь у ней наша, деревенская. Да с этакой-то поддержкой, как её Ляксандр, точно справится. Не сомневайся.
Они посидели ещё немного. Передохнувший и чуток пришедший в себя Акакий засобирался домой.
– Спасибо, добрые соседи, за разговоры да поддержку. Пора мне и честь знать. Наворотил делов-то, что теперь не знаю как и расхлёбывать.
Степанко с сочувствием покачал головой.
– Ничего-ничего, Акакьюшка, справишься. Мы в тебя верим. А коль тяжело на сердце опять станет, приходи, не стесняйся. Поможем, чем сможем. Возьми вот, чаёк мой с собой, успокаивающий. Хуже не будет. Федот, проводи Акашу, ладно? Мало ли что, а то его вон, аж шатает от слабости.
Акакий хотел было воспротивиться, но передумал. Чего уж теперь-то… Но тканый мешочек с чаем брать решительно отказался:
– Спасибо, Степанко. Но чай я, коли позволите, лучше к вам приходить пить буду. Вместе-то оно веселее будет.
– И то ладно, – ответил Степан и по-доброму улыбнулся. Обычно блёклые и слезящиеся глаза его вдруг на миг ожили, окружённые лучиками морщинок, побежавших от уголков век к вискам…
Федот молча шёл рядом, задумавшись о своём. Но молчание между ними было хорошим, добрым, не напрягающим. «Надо же, как оно причудливо всё сложилось», – размышлял Акакий, – «мог ли я подумать раньше, что дворовой у меня в друзьях-товарищах ходить будет, а сосед-домовой чаем успокаивающим отпаивать? Чудно…».
В этом молчании они дошли до границы участка. Стесняясь накатившей слезливости, Акакий грубовато сказал:
– Ну всё, хорош провожать. Чай, не красна девица, дальше сам дойду… – и, спохватившись, что переборщил с суровым тоном, поспешно добавил, – Спасибо тебе, Федот, за заботу. Ты приходи, если что…