Глава 8. Знакомство с остальными домочадцами
Первые несколько дней после своего пробуждения Акакий посвятил наблюдению за своим новообретённым семейством. Выяснилось, что семейство и впрямь досталось ему хорошее, но дюже странное.
Во-первых, Акакий обнаружил, что молодой отец, которого звали Александром, каждый будний день ездил на какую-то таинственную работу в город на своём «жестяном корыте», как в недолгую окрестил его безлошадную повозку Акакий. При том возвращался Ляксандр домой только поздно вечером. Исключение составляли лишь выходные, которые он неотлучно проводил вместе со своими «девчонками» на даче. Со стороны Акакию было хорошо видно, что Алёнкин муж был добрым и заботливым, но совсем уж не хозяйственным.
Во-вторых, жена его, Алёнка, хоть и оказалась ретивой матерью, но была какой-то нервной, суетливой и оттого совершенно замотанной. Она всё время занималась исключительно дочуркой, лишь изредка пытаясь отвлекаться на что-то ещё, – но тут же бросала любые дела, стоило только Агатке издать хотя бы звук в её сторону. Потому и еду она готовила постольку-поскольку, в основном ограничиваясь чем-то очень быстро приготовимым, навроде салата, исключительно в дополнение к разогреваемой покупной еде, включая специальную еду в баночках для малышки. Сама же, как заметил Акакий, Алена готовила очень редко, и только когда муж был дома и мог занять малышку.
Это хорошо объясняло, почему дом и земля вокруг дома были такими неухоженными. Если весь день с утра до вечера только и делать, что развлекать дитятю, много ли успеешь? Это было ещё одной дикостью, которая никак не укладывалась в голове привычного совсем к другим порядкам Акакия. В обычных деревенских семьях родители никогда не проводили столько времени, занимая своих детей. В основном, наоборот, взрослые трудились по хозяйству и занимались своими делами, а детки возились неподалёку, сызмальства приучаясь развлекать сами себя, и только изредка требуя внимания. И лишь совсем маленьких матери носили при себе на перевязи, одновременно делая другие дела по дому. Вот только в обычных деревенских домах всегда жило по нескольку поколений одномоментно, поэтому, как правило, всегда были либо ребятишки постарше, которым вменялось присматривать за младенчиками, либо пожилые бабушки-дедушки. Здесь же молодое семейство (али взрослое? – Акакий до сих пор так и не придумал как же его называть) жило совершенно самостоятельно, как когда-то Пётр с Марьюшкой. Но ситуации у них были явно разными. Если Петро отделился от своей семьи по причине ссоры и неприятия его суженой родителями, то у нынешних в отношениях с родственниками всё было в порядке. Об этом Акакий узнал почти сразу.
К концу недели стало ясно, что ожидается что-то не совсем обычное. Хозяюшка суетилась больше, чем всегда, и даже пыталась навести какой-то мало-мальский порядок, разрываясь между непривыкшей, и потому категорически не желающей оставаться одной Агаткой и попытками что-то протереть, прибрать и помыть. А уставший после работы ейный муж, пусть и с выражением обречённости на лице, тем не менее не отмахнулся от Акакия своим привычным «потом сделаю», как частенько за ним водилось, а собрал в корзину расползшиеся по всей комнате Агаткины игрушки. После чего даже прошёлся по всем комнатам с каким-то дюже диковинным, громко гудящим агрегатом, собирая накопившуюся за неделю по углам пыль.
С самого утра субботы Алёна на малейший шум выглядывала в окно. Вскоре выяснилось, что ожидали ни много ни мало, а дорогих гостей, – родителей Алёны, её сестру и племяшку. Те приехали на двух безлошадных повозках по типу Александровой практически одновременно. Шумная, но явно весёлая и очень доброжелательная компания ввалилась в дом. Заинтересованный Акакий с любопытством наблюдал за приехавшими. Все были рады встрече, весело шутили и с готовностью смеялись над шутками друг друга. Маленькая Агатка довольно гулила, «летая» на вытянутых руках деда, отца Алёны, под самым потолком.
Наскоро перекусив, домашние разбрелись каждый заниматься своими делами. Алёна пошла укладывать уставшую и оттого распереживавшуюся Агатку спать, Александр отправился готовить верченое мясо на углях, которое он называл шашлыком, а старшие трудились по хозяйству.
Степанко оказался прав, – набольший, Всеволод Семёныч, Акакию понравился. Отец Алёны, оказался крепким, коренастым мужчиной, никогда не сидевшим сложа руки, чем очень напомнил кряжистого Прокопа, отца Петра. Немного поиграв с Агаткой, он сменил городскую нарядную, по меркам Акакия, одежду на более простую и, взяв старую добрую косу, принялся умело скашивать изрядно вытянувшуюся траву на поляне перед домом.
«Однако. И впрямь из деревенских будет», – одобрительно хмыкнул Акакий, любуясь точно выверенными движениями косы в руках набольшего. После недельного разочарования от абсолютной безалаберности молодого семейства на набольшего было любо-дорого посмотреть.
Жена набольшего тоже Акакию приглянулась. Маленькая и хрупкая «баба Вера» оказалась невысокой, но ловкой, ухватистой и очень активной. Про таких по молодости обычно говорят «огонь-девка!», имея в виду, что всё-де в руках у неё спорится, а дела быстро делаются. Она уже вовсю хозяйничала на кухне, готовя обед, как она выразилась, «на всю ораву». «Тоже мне орава! – не приминул хмыкнуть про себя Акакий, – всего-то шесть человек с младенчиком. Вот уморила». Однако увиденным остался доволен.
Младшая сестрица Алёны, напротив, его расстроила. Она оказалась хоть симпатичной и молодой, но какой-то как будто невозможно уставшей и потухшей женщиной со странным именем Ника. Под стать ей была и маленькая Настя, её дочка, – очень тихая, спокойная не по годам, трёхлетняя девочка. Ника почти сразу по приезду, сняла с крючка под лестницей длинную дублёнку в пол и ушла спать на большую садовую качель, оставив дочь играть с куклой, необычайно похожей на настоящего младенца.
Но вот «свои» Акакия внезапно порадовали. Казалось, к выходным они как будто ожили и, то и дело незлобиво подтрунивая друг над другом, наряду с остальными трудились, каждый по-своему. Ляксандр ловко для Акакия, не ожидавшего от него такой ухватки, расколол несколько сухих полешек для будущих углей. А Алёна, уложив дочку, вооружилась длинным совком, перчатками и принялась довольно сноровисто пропалывать весьма заросшие грядки с зеленью.
Высоко стоящее солнце хорошенько пригревало, и Акакия, удобно устроившегося на завалинке у открытой двери баньки и наблюдавшего оттуда за семейством, уже изрядно разморило, когда откуда-то сзади раздался голос незаметно подобравшегося к нему Федота:
– Здравствуй, сосед!
Подскочивший от заставшего врасплох возгласа, Акакий сердито напустился на дворового:
– Ты пошто подкрадываешься, как злодей какой?
Федот по-настоящему сконфузился:
– Я не подумавши. Извиняй за испуг, сосед, впредь аккуратней буду.
Постоял рядом, видимо, выжидая, пока напрягшийся Акакий придет в более миролюбивое настроение. Спросил добродушно, хоть и не без малозаметной усмешки:
– Любуешься, суседко?
– Любуюсь, – не стал кривить душой Акакий, как бы признавая, что сосед-дворовой оказался не так уж и неправ. Нынешнее семейство Акаши и впрямь оказалось ничего, особенно с учётом услышанного ранее от Степана.
– И то ладно, – проговорил Федот, подходя ближе и устраиваясь рядом с Акакием на завалинке.
Снова начавший было закипать от такой беспардонности Акакий хотел возмутиться, но внезапно понял, что возмущаться-то ему и не хочется. Чего им, и впрямь, теперь делить? Пестовать застарелую клановую вражду? Зачем, для чего? Тем более что дворовый и в самом деле оказался вполне себе адекватным по его меркам. И потому Акакий только тихонько хмыкнул, пододвигаясь и освобождая незваному гостю место рядом.
– Да… Высасывает город соки-то, высасывает… – задумчиво проговорил Федот…
Увидев, что Акакий удивлённо поднял одну бровь, со вздохом сказал:
– Не приметил ещё? А ты присмотрись, присмотрись к человекам-то.
Акакий пристально глянул на дворового, силясь понять, не язвит ли тот и не ждёт ли его, как только отвернётся, какая пакость, – въевшимся привычкам так быстро не изменить, и потому доверять, пусть даже не самому вредному и уже знакомому, но всё же извечному супротивнику было сложно, – но, не увидев на лице Федота ничего, кроме искренней заинтересованности и удивления, последовал его совету и перевёл внимательный взгляд на людей, занимающихся своими делами.
Вот Алёна сосредоточенно дёргает сорняки, неловко присев рядом с широкой грядой на неудобной и несоразмерно маленькой меже. Она погружена в себя, но, несмотря на задумчивую полуулыбку каким-то своим мыслям, её лоб снова пересекает исчезнувшая было морщинка. Акакию вновь бросилось в глаза то, что так неприятно поразило его при первой встрече с Алёной, а именно, какое серое и усталое у неё лицо. «Будто чахоточная!», – снова колыхнулось в сознании. И только сноровисто работающие руки и живые умные глаза сглаживали общее впечатление.
Он перевёл взгляд на её сестру Нику. Вопреки тому, что обычно спящие люди имеют лица более расслабленные и молодые, чем бодрствующие, – спящая она, напротив, казалась ещё более замученной и измождённой. Первая мысль «лежебока» сразу отошла на дальний план. Нет, лежебоки и лентяи такими не бывают, тут что-то другое…
Её дочка Настюшка, большеглазая красивая девочка с тонкими чертами лица и глубокими, тёмными тенями под глазами стояла рядом с бабушкой и наблюдала за тем, как та ловко чистит картошку. Акакия кольнуло ощущение, что что-то не так. И только через минуту он понял, что его смутило. Ни один трехлетний ребёнок не сможет так спокойно и так долго стоять без лишних движений, – кипучая детская энергия, требующая выхода, просто не позволит ему этого, – но Настя стояла неподвижно вот уж минут пять, лишь глядя, почти не мигая, на порхание рук бабушки над картофелем. «Зависла», – вспомнилось Акакию новомодное выражение, недавно подслушанное у Александра.
Тёмные полукружья под глазами были, кстати, практически у всех его домочадцев. Особенно сильные, пожалуй, у Александра, который частенько тёр уставшие глаза руками, шутливо жалуясь жене: «кажется, что скоро выпадут». Как понял Акакий, его работа была связана с постоянным сидением за каким-то «кампутером», отчего у того часто болела спина и глаза. Вот и сейчас он, постояв какое-то время в полунаклоне, колдуя над углями, вдруг болезненно скривился и, схватившись за поясницу, осторожно присел на скамейку неподалёку, отирая слёзы то ли от идущего прямо в лицо дыма, то ли выступившие от боли. «Ну как старый дед, в самом деле!», – поморщился Акакий. Только старшие Всеволод и Верушка выглядели почти обыкновенно, даже, пожалуй, получше своей молодёжи, – без такой явной синевы под глазами и серости лиц, – и активно занимались своими делами.
Акакий напряженно-задумчиво повернулся к Федоту.
– Заметил? Вот то-то и оно, то-то и оно… – покивав головой и поджав губы, проговорил тот.
– Отчего же так-то, а?.. – озабоченно спросил Акакий.
– Дак они ж в городах своих живут, света белого не видят. Много ли здоровья-то прибудет, если сидят в четырёх стенах, за компьютерами да перед телевизорами своими в каменном колодце. Словно крепостные, будто их привязал кто. Дом-работа, работа-дом. Это тебе не крестьянская кровь с молоком, что зимой и летом на улице – хоть град, хоть снег, хоть зной. Хорошо хоть молодые твои додумались на лето с маленькой перебраться за город, – всё ребятёнку воздух почище, да и Алёнку подотпустит, глядишь. Ляксандру мотаться приходится, конечно, ну да и ему, как мне кажется, всё одно на пользу пошло, а то совсем цвета зелёного оттенка своего монитора был по весне, – хорошо, что ты не видел!
Акакий пропустил мимо ушей ещё пару незнакомых слов, и только тихонько спросил:
– И что, неужто они все нонче такие, человеки-то?
– Других не видел… – нарочито равнодушно в ответ пожал плечами Федот и вдруг засобирался домой, – засиделся я что-то, пойду, пожалуй. Ладно, бывай, сосед! ещё увидимся…– проговорил он и поспешил в сторону Степанкиного дома, оставив Акакия в напряжённых раздумьях.
Акакий почувствовал, как сердце тихонько кольнуло. Он, насупившись, – от былой радости не осталось и следа, – размышлял. «Что же это за напасть-то такая. Им жить бы да радоваться, ток печь поставь, а оно вон што…».
Акакий вновь почувствовал себя совсем разбитым и обессиленным. Как только ему с трудом удавалось чуть свыкнуться со странностью своего положения, так тут же прилетали новые, огорошивающие своей дикостью сведения о нынешнем мироустройстве. Это выматывало и высасывало силы, которых у него, если сказать по правде, итак было негусто.
Поняв, что сейчас он мало что может с этим поделать, Акакий, угрюмо сдвинув брови, встал и посеменил в свою «берлогу», чтобы немного побыть одному и прийти в себя.
Вечером были посиделки у костра. Маленьких уложили спать, и теперь натрудившиеся за день по хозяйству взрослые сидели у небольшого костерка. Они попивали горячий чай, тихонько переговариваясь, и время от времени подбрасывали небольшие полешки в алеющие угли.
Передохнувший Акакий сидел неподалёку от входа в дом, задумчиво наблюдая за домашними. Он поначалу было запереживал, что дров совсем нет, а они на шалости полешки изводить вздумали, но потом вспомнил, что печи нет и особливо беречь дрова им не на что. Мысленно махнул рукой и начал вновь пристально разглядывать сидящее у костра семейство.
Было заметно, что сегодняшний простой обычный, хоть и явно не очень привычный им труд пошёл на пользу. У Алёны почти разгладилась морщинка на лбу, на губах играла полуулыбка, взгляд её хоть и был уставшим, но уже по-другому. В нём чувствовалась обычная усталость человека, который трудился весь день и сейчас умиротворённо отдыхал, полностью расслабившись и предвкушая крепкий ночной сон. Александр, погруженный в себя, длинным железным прутом осторожно шевелил угли. Проспавшая почти весь день Ника, теперь оживлённо жестикулируя что-то рассказывала маме Вере, – и Акакий с трудом узнал в ней ту измождённую молодую женщину с погасшими глазами, которая сгорбившись и еле передвигая ноги, сразу по приезде пошла на качели едва, казалось, удерживая непомерно тяжёлую для неё дублёнку. Всеволод с удовольствием оглядывал приведённую за день в порядок территорию и улыбался, периодически улавливая обрывки слов беседующих жены и дочери.
Акакий чувствовал, что изменилось и то, как он ощущает дух «его» людей. Доброе тепло накатывало на него мягкими волнами, радовало и ласкало, разливавшимся в вечернем сумраке. С одной стороны, Акакию сейчас было хорошо и уютно, а с другой, его терзали вопросы, на которые у него не было ответа. Если людям так хорошо тут, почему они живут там, в городе, который высасывает из них душу и опустошает так, что они становятся похожи на пустые оболочки? Зачем променяли такой привычный и родной домовому деревенский уют на бездушные каменные дома-коробки?
Акакий уже в который раз подумал, что нелегко ему будет привыкнуть к этой своей новой странной жизни, ой как нелегко…