Ветер сигает оврагами
Ты о весне прощебечешь ли мне, синегузая пташечка?
Небо – сермяжина; середозимок – не осень, а сурики, листья – висят: в сини сиверкие; туч оплывы, – свечные, серявые, – в голубоватом нахмуре; туда – сукодрал, листо-чес, перевертнем уносится, из-за заборика взвеявши пыль.
Надломилась известка, а где – села наискось крыша; и ломаной жестью, и дребезгом скляшек осыпалось место, где строился дом; поднялись только грязи; и снизилось
прочее все.
Никанору Иванычу делалось жутко, когда он, бывало, бросался отсюда домой, лупя –
– свертами,
– свертами; –
– плещет полою
пальто разлетное; потеют очки; скачет борзо под выезд пролеток и под мимоезды трамвая; цепляет зонтом, так не кстати кусающим, за руку: чудаковато, не больно; обертывались, провожали глазами его: гоголек, лекаришка уездный!
Расклоченный лист бороденочки – в ветер! На лицах – тревога и белый испуг; и –
– шаги: –
– шапка польская: конфедератка; рот – стиснут (его не растиснешь до сроку); и с ним: –
– раздерганец –
– летит с реготаньем; пола с бахромой; лицо – желтое, точно имбирь; в кулачине излапана шапка; – и – серь; скрыла рот разодранством платка; – и –
– под дом: почтальон:
– Тут у вас… А ему:
– Ты скажи-ка, – Россию на сруб? Почтальон:
– Тут у вас проживает Захарий Бодатум?
– Нет, ты нам скажи-ка, – на сруб?
– На обмен: расторгуемся!..
– Нечего даже продать…
Почтальон, – не стерпев, шваркнув сумкою:
– Души свои продавайте, шпионы ерманские: души еще покупают!
И шмыг под воротами…
____________________
Высверки вывесок; искорки первые; льет молоко, а не дым, дымовая труба; слышно: издали плачет трамвай каре-красными рельсами; в облаке у горизонта – расщепина; ясность, – предельная; даль – беспредельна.
Сверт: –
– уличный угол, где булочный козлоголосит хвостище:
– Нет булок: война.
– Не пора ли?
– А что?
– Знаешь сам! Поднималась безглазая смута –
– от очереди черным чертом растущих хвостов:
– Рот-от – не огород: не затворишь; сорока – вороне; та – курице; курица – улице; и ни запять, ни унять! Когда баба забрешит, тогда и ворота затявкают.
Бабы чрез улицу слухи ухватами передавали; как ржа ест железо, Россию ел слух:
– Нет России!
____________________
Трарр –
– рарр –
– барабан бил вразброд перегромами: прапорщик вел переулком отряд пехотинцев –
– раз, здрав, равв, рвв, ppp!
В пуп буржуя, дилимбей, –
Пулей, а не дулом бей!
Улица, точно ее очищали от пыли, замглев, просветилась; а пыль – в переулочный свертыш; и свивок, винтяся, бумажкой заигрывал; месяц, оранжевый шар, тяготеющий в небе, не падая с неба на землю, – висел.
Никанор вперебеги прохожих нырял, и выныривал: носом же – в шарф; шляпа – сплющена: срезала лоб; два стеклянных очка, как огни паровозика; под рукавами рука в руке – лед; сзади – кто-то несется очками
за ним
в перепыхе: затиснуты пальцами пальцы; и – запоминает.
Ему невдомек, что он память свою потерял!
Свертом: –
– первый заборик, второй, третий, пятый; и выкрупил первый снежишко; и нет ни души!
Гнилозубов второй, Табачихинский; дом номер шесть, с трехоконной надстройкою, с фризом, с крылечком, откуда Иван, брат, бывало, бросался на лекцию.
Грибиков, распространяя воняние рыбной гнилятины, там с головизною бледной прошел.
____________________
Еле помнили: бит был профессор Коробкин два года назад, – сумасшедшим, который музей поджигал; и тогда же обоих свезли на Канатчикову; а сама проходила под окнами: серое кружево на серо-перлевом; синяя шляпа, обвязанная серой шалью, зонт серо-сиреневый, сак.
И какой-то старик к ней таскался.
Все пялили глаз на проезды купца Правдобрадина, Павла Парфеныча; штука: под видом консервов заваливает астраханскими перцами он интендантство; а брюхо? Так дуется клещ.
Кони – бледно-железистые, с бледно-медным отливом; раздутые ноздри; и – ланьи глаза.
Интересом своим переулочек жил, став спиной к допотопному дому, к которому раз проявил интерес: хоронили профессора дочку, Надежду Ивановну: от скоротечной чахотки скончалась.
Во всяком семействе – свое.
А в окопах-то?
То-то: не плачь!
Так и ломит заборами ветер, летя на Москву; плющит крыши: Плющихой, Пречистенкой, Пресней –
– сигает оврагами!