Чтобы щелкали
Ночь; ночная, замызганная, голготавшая чайная; ряд шапок лаковых валится в вытертые рукава, разлоктившиеся в скатертях перемызганных: это ночные извозчики спят – головою на стол, свой добыток наездивши; белые чайники дуются; они – гиганты; горбун половой, размахавшись грязнулей, – пять чайников тащит на угол: в кромешную темь.
Там голганят:
– Ну, ну, Четвертыркин, – сади: чего слыхал?
– А то: Миколай о подкову откокнет каблук.
Сонный возчик – с другого угла:
– Поделом ему: кто его пхал?
Инвалид:
– Сам попер.
– Половой, катай чайник!
– Щевахом, почтенье!
– Пиндрашке привет!
А медвежья шершавая шуба заключилась – в теми кромешной: над чайником; нос, да усы, да очки; не понять, что такое.
Но на «Миколаево» пхание кто-то имел возразить:
– Как не пхали? Запхал англиканский француз; пхал и сам Милюков, чтоб над нами забарствовать.
Завозражали:
– Распутинец это!
– Клоблохов, молчи, – поднимался с рукою рабочий, – теперь гляди в оба, когда буржуазия за Милюковым: в парламент упрет.
– Не упрет!
– Ты хватай их за фраки, да задницей их цилиндры, их собственные!
– Чтобы щелкали?
– Лучше орешком свинцовым пощелкаем мы.
Инвалид, сняв Георгия, шваркнул им: в скатерть:
– Я жалую, братцы, за эти слова вас крестом, чтобы вы!..
– Да уж мы, – Бердерейко и я…
– А башмак этот старый, Империю…
– Эк!
– За забор!
Уже брезжило; шуба раздвинула мех, с половым, с горбуном, пятаками расплачиваясь; и просунулось переможденное, очень бессонное, серое, полуживое, – квадратцем заплаты, – лицо.
Э, да это профессор Коробкин?
Он ночь, не имея пристанища, странствовал, чтобы решенье, один на один, перемыслить, чтоб прочно отрезан был самый попят, чтобы ближние, нежно любя, не опутали бы, как сетями, заботами, чтоб не размлело решенье: избыть дело это.