Миллионы
И стоны, и дзаны сливалися в плач паровоза; и песни звенели из воздуха; видел: покойники носятся, белые пляшут, – безруко, серебряно.
Разорвалися: –
– заборик – враздрай; под забориком – жалобы:
– Тут тебе уши отмерзнут…
– Отвалятся пальцы…
– Кампанию делаем.
– Будет мамзель тебя: «Воин увечный». Да – «наша», да…
– Уж прямо бы резали.
Вон городьба, занесенная снегом; снега разгребные, ми-ганцы домишек, бугор за путями; с бугра же – качается – маловетвистое дерево.
Сноп: поворот колес красных; платформа облещенная: разодранствр мешков, серых лиц, сероватых шинелей, с желточными пятнами; никнут папашники вшивые; шелест неслышимый:
– Ишь!..
– Знать, не битый.
– Серебряный глист!
– Самоправ: с чорта вырос.
И кто-то на локте с мешка поднялся; и к кому-то; кто сидя, кто лежа на брюхе, кто – вполуразвалку пристроился; давами глаз разгорелись на щеголевато одетого, в мех запахнувшегося офицера: – сплошной кривосуд поднимался от этих к нему присосавшихся глаз!
– По затылку его: ты за доброе дело стоишь.
– Уж таи про себя.
– Что же, битому псу только плеть покажи; он скрях-тит… Говори, братцы, смело: терять уже нечего…
– Два кулака под бока.
– А сел: «До победных проливцев!»
– Из пушки им выстрелить в этот победный проливец!
Не евший годами, засохнувший клоп, ставший шкуркой, когда из матраса кусаться, бежит, – то – брр – жутко!
А тут – не клопы: миллионов семнадцать парней, детин, дядей!
Он прочь – в бледный воздух.
С далеких путей дергал поезд оттуда, где злою щетиной Штыков лихошерстый простор опоясался, где –
– за воздухом безрукий воздух, рукава раскидавши, Россию оплакивал…