Уписывал манную кашу
Передняя тесная – в полутенях; и – ударилось в ухо:
– Так чч-то?!
Дело ясное, что – Никанор.
И в цветочки, – голубенький с аленьким, всею клокастою кучею меха профессор просунулся, точно медведь, появляясь на кремовом фоне обой, чтоб разглядывать, как Никанор, метнув ногу на лампочки желтого кресла, рукой захвативши колено заплатанное, отчеканивал: в пар самоварный:
– Мы – с братом, Иваном!
Заметил клокастую шубу; и – ногу спустил; побежал из-за столика, от самоварного пара, в котором, блистая огромным очком, поднялась небольшого росточку старушка в капоте коричневом:
– Фимочка, – ты?
Но увидев ком меха, она уронила вязанье.
– Брат, – с пренебрежением и недовольством воскликнул взапых Никанор.
– А, так вот это кто?
И старушка всплеснула руками; и тень на обоях всплеснула руками.
А «Фима», состегивая с себя шубу, заметила, как торопился профессор свалить кучу меха на стул, чтобы, вгляд-чиво дернув усами, просунуться носом из двери и в кремовом фоне клокаститься белыми усищами; нос, как верблюд бурдюки, потащил два очка.
Зашатавшись лопаткой, шатая предметы, с тяжелым притопом пошел подмаршевывать он, не сгибая колен, как под музыку; чашки дрежжали; и бюстик Тургенева, прыгнув, упал.
– Домна-с, – в корне взять, – шопотом осведомлялся об отчестве, – Львовна-с?
И видел: капота белясые лампочки, кресла лиловые лапочки.
– Добро пожаловать: Фимочкин друг, – значит, мой, – протянулась старушка руками, которые… взвесились… в воздух.
Профессор, не взявши руки, отвернулся и выпятил грудь, точно тачку тащил он на гору: расширивши ноздри, расставив усы и усами чеснув седину, бросил в сторону нос, угрожающим ставший; и – рявкнул огромным отчетливым чохом!
И стал – добрый нос, выразительный нос; и усы про-добрели; и – руку, сломавшись, потряс.
– Ты бы, брат, осторожнее: стену пробьешь, – Никанор отозвался на чох.
В юмористике слышались: боль и тревога.
– Садитесь же.
Он, головой сев в лопатки, зашлепнулся в кресло; за-трескал крахмалом; готовился слушать старушку: с большим удовольствием, носом пыхтя, как динамо-машиной, старушку разглядывал; и – дело ясное, – розовая-с.
Точно сладкую манную кашу уписывал он.