Как писсуары блистательны!
Как писсуары блистательны!
Перед одним – Дормардэн; Тертий – перед другим, пятя ноги; меж ними – дымок от сигары Мертетева, обремененного домыслами: в писсуарах – он мыслил, страдал и любил.
– Суета сует все; ветер ходит кругами; и – воды текут! И струя лепетала; над нею Мертетев грассировал:
– Все мы родимся от похоти в – в похоть, – расставил он ноги.
– Течем, как струя из сортирных пространств.
И с прикряхтом застегивался.
– Даже имя, – два шага к фарфоровой чашке, – сотрется; скажу – а пропо; писсуары опрятнее, чем будуары.
Стряхнул бледный пепел в фарфоровый и округленный оскал:
– Их же дезинфицируют.
И он с мечтательным вздохом сапфировый выпыхнул дым:
– Как не бывшее бывшее: несколько лет, – и кто вспомнит, что Тертий Мертетев с Друа-Домардэном стояли здесь, выпятив ноги; и – мыслили здесь.
Но Мандро не ответил, принюхиваясь; но зачиркали блеском вторые глаза:
– Караулимый вами, – пунцовые десны беззубо оскалил, – спокойнее вас; и – свободнее вас.
И заикою став, продрожал:
– Негодяй я ужасный, – попал, – эдак скалясь, похабничают, – негодяю ужасному в лапы.
О, странно живые, – ужасно живые, – мерцающие над беззубым оскалом глаза!
– Вы, почтеннейший, – тише, – Мертетев ему, подходя к умывальнику:
– Этот Вадим Велемирыч – откормленный скот, – «непщевати вины о гресех», – так его называем, – чудовище грязное; ну, а приходится, в корне беря, с философским спокойствием действовать: вы не волнуйтесь.
Свои руки вытер:
– Пренэ: сэрвэ ву117.
Передал полотенце:
– Прискорбная штука есть жизнь.
Но ударило, как по щеке: это – чмокнули губы:
– Мэрси!
Что-то вроде неистового поцелуя!
– Не мучайте: сразу, – глазами хотел приласкаться, – убейте!
С неистовой ненавистью:
– Задразненье!
И Мандро, понимая, – за все отольется, – простроил невинную мину, как пляшущая обезьяна: под лапой бичующей.
– О, – ненароком – профессор Душуприй влетел, торопливо насаживая на горбину дерглявого носа расставом локтей золотое пенсне: золотые показывал зубы:
– Ну?
– Как?
Бросил руки сочувственно и патетически:
– Вот человек? Ему лавры срывать, – а он вот что!
Мертетев же в ухо Душуприю:
– Плох!
Но Душуприй свои золотые показывал зубы:
– Вы знаете?
И очень сухо с горбины низринул на черную ленту пенсне свое:
– Я – старый медик: а я ничего в нем не вижу особенного: шизофрениками кишит мир.
И – пошел к писсуару, где стал облегчаться, чтобы, убежав к рукомойнику, – руки помыть; –
– да, –
– кордон –
утонченный; в глаза не бросается; цепче он проволоки; и – надежнее кандал.
____________________
Мандро же, зафыркав, шарчил и кидался простроенным клином своей бороды над бабацавшим в тяжких усилиях телом, бросая в Содомы во веки веков свой оскаленный рот, попирая ковер, на котором скрещалися темные, сизые полосы в клеточку с синими шашками; громко в пустой коридор брекотали – бры, бры, – каблуки – над историями: древней, средней и новой;
а следом за ним, держась линии кайм, вдоль стены, поправляя орла, шел Мертетев;
и ерзавшим задом свой корпус качал.
Перед дверью в тринадцатый номер Мандро торопился ему досказать писсуарные мысли:
– Кривая не вывезет: и – кривизной кривизны не исправите. Непротивление, – я, к сожаленью, к нему пришел поздно; тогда б не имел удовольствия с вами в беседу вступать.
И Мертетев, подбросивши руки, одной головой согласился:
– О, да! Суета сует! И – честь имею.
Защелкал в двенадцатый номер.
Мандро же затылочной шишкой – в тринадцатый; и – налетел на Жюли де-Лебрейльку.