И вьются, и вьются…
Четвертый уж день, как визгливые нежити, руки взвивая из улиц, безглаво неслись; и, как нежити, призраки серых прохожих: морочили.
Там, где над тумбою заколовертило, синий околыш с бородкой, тороченной снегом, – по грудь отмелькал; николаев-ку ветер трепал напрохват; перебором трезвонили шпоры; и тяпнула, лед оцарапавши, сабля.
И голос, – простуженный, лающий, – тяпнул.
– На мерзости мерзости едут!
Околышем красным проткнулось другое лицо:
– Успокойтесь!
– Я – с кем? С негодяем, которого бьют? Или я – с негодяем, который бьет? Все перепуталось!
Кипнем кипит, дрожит, дышит, визжит, извивается; и – угоняется; выскочил карий карниз, от которого ломкий хрусталь ледорогих сосулек повесился с низкого и черно-серого неба, где галка летела: к трубе.
Пшевжепанский под треск снеголома бежал; вон рукав, раздуваемый в ветер крылом от шинели, которую в бурю с плеча развернул Сослепецкий, худой, точно шест.
– Что, – сюрпризами встретила Ставка? – дразнился пан Ян. – Дураков генералы ломают?
– Сумели запутать: и – тут! Знать, не знают, что, собственно, есть Домардэн…
– А вы знаете?
– Я?
И тут город, как в облаке всплыл.
Пшевжепанский руками разъехался – в бурю:
– Допустим же, что Домардэн есть германский шпион.
– Коли так?
– Он – судим.
Сослепецкий ускорил свой шаг:
– Оказался же – американским шпионом.
– И это вам все перепутывает?
Ветер сваливал.
– Все же уверенность – есть.
– Вопрос совести: недоказуемый…
Молодцеватый квартальный, хрустя, канул в дым.
– Мерзость – в чем, – Сослепецкий в метель руку бросил, отдернув меха на плечо и царапаясь саблей о лед: – они думают, что похищенье открытия Соединенными Штатами вовсе не кража, а…
– Черная кошка, – у ног, хвост задрав.
– А услуга России?
– Откуда вы?
– Ну, Сухомлинов, – судим или нет?
– Он – судим.
– Коли так, то и кража бумаг у него есть услуга – Антанты Антанте.
И выскочила крыша синего домика.
– Лгут же – все, все… – сипел носом в меха Сослепецкий. – Мандро – Домардэн: установлено, что выжег глаз, изнасиловал дочь, крал бумаги… – они сомневались!
– Состав преступления в воздухе!
Где-то ворона откаркала из руконогов, друг в друге ныряющих:
– Ясно.
– А в руки взять – нечего, как вот… метель; крутит, вертит, а – воздух пустой.
Дверь шарахалась: стены ампирные белую каску показывали.
– Протопопов, царица, Распутин, Хвостов, Домардэны! – плясал под шинельным крылом, как в навозе воробушек, пан капитан.
– Тоже птица: ломает Савелья с похмелья, – проржало.
– С ним синий холера прошел.
Над забором вскочила папаха седявая:
– Кинуться сзади, да шашки из ножен; да – раз: людорезы они!
– Разом двух истребителей пусти на дно, – гоготало. И кто-то орал из-за снега:
– Дома, братец, – в слом: до костей; с кости мясо-то слаще: режь, ешь!
____________________
Сослепецкий, шинель распахнувши, по воздуху лайковым, белым своим кулаком саданул:
– Миллион чертей в рожу!
Взмахнув рукавами, крылами, мехами, шинель подскочила с плечей, как медведь, собиравшийся лапить; и рухнула в снег:
– Истребить!
Пшевжепанский набросил шинель, как ротонду на дамские плечи:
– Тсс!
Бросились.
– Стой, миляк, – стой, – проститутка за нами малиновоперая.
Нет – никого!
____________________
– Они метят в Цецерку-Пукиерку: этот – фанатик, – с идеями… Нет, – я из принципа действовать буду, скрывая его псевдоним.
– Но не стоит Цецерку ловить.
– Хуже: метят в профессора!
– А Домардэна, по-моему, просто отправить!
– Позвольте, – два лаковых пальца снега рубанули, – в Мельбурн Домардэн не поедет: мы в Ставку притащим его, – в запакованном ящике: да-с!
Сослепецкий неистовствовал.
– Вы хотите дичину напырить на вертел? Не стоит… А знаете что? Ровоам Абрагам – здесь, в Москве, в таком именно смысле хлопочет: но только: – он – за Домардэна; он хочет напырить на вертел профессора вместе с Цецер-кой-Пукиеркой.
– Гадины!
И Сослепецкий взлетел кулакми в метель из шинели распахнутой.
Место, где шли они, – стало: танцующий снег: вон-вон – синие линии –
– вьются и крутятся!