Номер семь
Серафима Сергевна выслушивала Никанора Ивановича; он прикуривал; наискось виделась комната: склянки, пробирки, пипетки, анализы, записи; кто-то, весь в белом, над банкою с «acidum»19; даже – «venena»20: из шкапчиков Надписи.
– Что ему нужно? Да комната! Я – нужен: с комнатой; что? Да какая-нибудь обстановка; уход нужен; нужна сестра – что: чч-то?
Тут улыбнулся, пленительно, севши на стуле верхом, снял очки, чтоб очковою спицею в ухе копаться; казался усталым и вдруг без очков постаревшим архаровцем; вид – протестанта: в очках:
– Согласились бы вы – за приличную мзду состоять при Иване, при брате?
Она – занялась.
Крик:
– Хампауэр!
– Простите…
На крик – вон из комнаты.
– Лампу-то, лампу зачем ему дали!
____________________
Дверь – настежь: через коридор; там из двери открывшейся – черными хлопьями красный столб ламповой копоти бил; в центре очень неясно стоял кто-то в тихом пожаре, кого унимали и кто объяснял:
– Этот остров впал в грех: я его наказал извержением!
Выяснилось: население острова, или стола, – муравьи:
в мешке с сахаром.
Семь номеров на ее попеченьи: хлопот-то, – хлопот!
____________________
Серафима Сергевна развесила висмут; с лекарствами стол – в световых косяках; ей же в спину глядел коридор; и там слышалось, как выключатели щелкали; в ламповых стеклах выскакивал белый, холодный, отчетливый блеск, – не огонь.
Порошочек рассыпала, вздрогнув; и беличье что-то вдруг выступило на лице:
– Плечепляткин, – меня испугали вы, – личико стало котеночком.
– Вас – Пантукан зовет: лист он бумаги размазал.
Невидная глазу улыбка:
– Размазывал прежде он ужасы: красками; и оттого – ночь не спал; я просила его счернить ночь простой тушью, чтоб глаз успокоился…
Ставши улыбкой самой, – к Пантукану пошла: топоточком.
Предметы прозрачные глазу не видятся; и Серафима не виделась: вовсе: следила за жестом руки, зачерняющей лист:
– Тушевание – важное дело!
Нельзя было прямо понять: красота от добра иль добро красотою рождалось; но то и другое – путем становилось: путем фельдшерицы.
____________________
Шурк, топоты: ближе и ближе.
И – видели: по коридорам, ломаяся броской походкой, бежал Николай Николаич за пузом своим; за ним – пять ассистентов, подвязанных фартуками, со всех ног удирали; влетев, Серафиму Сергевну, – застигли врасплох.
– А, рисунки? – гнусил Николай Николаич, – сердечность – за счет интеллекта?…
– Так – клизму: научное знание, бром, чистый воздух, физический труд восстановят ему дру а де л'ом21, – напевал Николай Николаич; и пяткою терся о пол:
– Гулэ ву?
Подписан приговор, имел вид добродушного лося.
Бедром и игрою ноги нервно вздрагивая, точно кожею лошадь, сгоняющая оводов, – припустился бежать; и все пять ассистентов, как оводы, с жужем и с шуршем, – за ним припустились: бежать и влетать в номера –
– номер два,
– номер три!
– Ну теперь, Пантукан, – вы уснете!
В своих нарукавничках, в фартучке беленьком, малой малюткою – светлым, пустым коридором пошла, где направо, налево захлопнули жизни средь стен сероватых (с каемкою синей); пространство пласталося планиметрически; знала, что плющились люди, воссев на постели; и плющились рядом халаты их; днями бродила в мертвецкой: свершать воскресенье.
Не виделось, что, интеллектом и волей владея, в них делалась вовсе невидимой: вот –
– номер пять,
– номер шесть,
– номер семь!
Это – номер профессора.