XVII. Два брата
Ну уж и путь, Господи Боже мой! Почитай, тысячу верст на конях; почти два месяца в пути и в жар, и в холод, и под дождем, и под градом. Ночевали и в лесу, и в поле, встречали и разбойных людей, и татар, и киргизов, а случалось, на четыре дня пути живой души не встретишь.
Кряж ворчал, а Петр только посмеивался над ним.
– Вот, вот, – говорил Кряж, – тебе смешки, а коли бы татарва заарканила, не то бы было!
– Да ведь ушли…
– Ушли, а тогда бы не натужились. Гляди, царский посол! Ему бы до царя ехать, а он во куда!
– Ништо, Кряж! Пожениться успеешь еще. Я тебе детей крестить сколько хошь буду!
Кряж широко улыбался, но продолжал ворчать.
Петр смеялся, а на душе его было сумрачно. Вот тебе воеводство! Такая даль, что, чай, никто и не знает, есть ли подлинно и место такое.
Они переправились через Дон вместе с обозом чумаков и только тут впервые увидали людей, знавших город Бирюч.
– Прямо! Все прямо! Иди себе на закат. Там, в степи, и будет тот город.
Город тоже!
Когда Петр стал подъезжать к нему, он ему весь показался таким маленьким, что впору весь зажать в кулак.
Был он слажен на манер острожка.
Высокие деревянные стены с башенкой над воротами, под ними ров с частоколом, перед рвом небольшой посад, ничем не огороженный.
И кругом голая степь. Только ковыль колышет своим белым султаном.
– Ну, сторона! – продолжал Кряж, а Петр только вздохнул, и его сердце сжалось от жалости.
В посаде, оказалось, жили служивые казаки и стрельцы. Иного народа не было и в городе. Был он выстроен более для охраны государства от вторжения киргизов да казаков.
– Эй, добрые люди, – закричал Кряж двум казакам, которые, сидя на земле, потрошили убитую дрофу, – как к воеводе проехать?
– Как? – сказал один. – Известно, через ворота, а там улочкой и на воеводский двор!
Кряж только отмахнулся от такого совета. Они въехали в раскрытые настежь ворота, проехали мимо виселицы, на которой качался какой-то татарин, и увидели широкую, коренастую избу.
– Надо думать, это и есть воеводская! – сказал Кряж, сходя с коня. Петр тоже спешился.
Оставив коней Кряжу, он вошел в избу, перекрестился и огляделся. Из-за стола испуганно вскочил толстенький человек с чупрыной и толстыми синими губами.
– Чего тебе? – закричал он.
– Воеводу!
– На что тебе? – закричал он снова.
Петр вспыхнул и, ловко ухватив толстяка за чупрыну, встряхнул его и крикнул:
– Кажи, где воевода, дурацкая твоя башка! А то сейчас дух из тебя вытрясу! Ты кто?
– Ой-ой-ой! – захныкал толстяк, сразу падая на колени. – Не погуби, ясновельможный пан! Я воеводский писарь! Сижу, дела вершу, а воевода молится.
– А где его хоромы?
– Туточки, по лесенке!
Петр отбросил толстяка в угол и пошел по лесенке вверх. Мрачные, низкие горницы были ветхи и убоги.
Половицы скрипели под ногами, черные балки под потолком подгнили и обнажили взрыхленные, прогнившие бока.
Петр остановился и стал кашлять, потом закричал:
– Терентий, где ты?
– Кто тут? – послышался суровый голос.
– Я, Петр, брат твой!
– Брат!
Дверка из соседней горницы распахнулась, и к Петру бросился и обнял его Терентий. Они стали целоваться и плакать.
– Брат, брат! – повторял Терентий. – А я думал, что уже отрешен от мира! Как попал ты сюда?
Петр торопливо отвечал на его вопросы и не сводил с него взгляда. Как изменился он за какие-нибудь полгода! Лицо его почернело, глаза ввалились и горели сдержанным внутренним огнем. Как опальный, он отпустил волосы, и они покрывали его лицо, плечи, спутавшись в густую черную гриву, в которой серебряными нитями вилась седина.
Терентий искренно обрадовался брату и стал хлопотать около него.
– Угощенье у меня невеликое, – говорил он, – что людишки поймают, да хлебушка, да квас на запивку! Ну, мне и будет! Дьяк-то мой, говорят, пиво варит и медом балуется, ну да на то он и дьяк!
Петр увидел на столе дрофу, вероятно, ту самую, что потрошили в посаде.
– Как живешь, брат? – с участием спросил его Петр.
– Живу ничего. Слава Господу! Молюсь, пощусь, о грехах ваших скорблю, с протопопом посланьями меняюсь! Да! – Он замотал головой. – Скажи, чтобы жена сюда не ехала. Ее здесь смерть ждет!.. Я и один… а она как знает. Я, брат, – прибавил он тихо, – отрешился от мира! Мне тут что монастырь! Дела дьяк правит и на!..
И Петр увидел, что Терентий действительно отрекся от мира. Все дела правил тот толстяк, выходец из Польши, которого встретил Петр. Он и судил, и жалованье выдавал, и казнил, и рядные записи вел. Все он, а Терентий только молился.
И в городе говорили:
– У нас не воевода, а монах!
Царский поп при крошечной церкви с ужасом шептал Петру:
– Живу и каждый день за свою душу трепещу. Совращает меня: восходи в старую веру! Велит петь по-старому и не служить на пяти просфорах. А я разве могу? Он же мне смертью грозит!.. Беды!.. Бает, сюда протопоп Аввакум будет. Тогда и вовсе беда! Посохом заколотит!
Петр вздыхал и качал головой. Что сделали с братом? Был он могуч, был он светел умом, а теперь и хил стал, весь сгорбился, и умом затемнился словно.
– Брат, – сказал он ему однажды, – неужели тебе в радость заточение сие? Я у царя силу имею. Скажи слово, что каешься, и тебя мы на Москву вернем!
– Меня? К царю? – Глаза Терентия загорелись злым огнем. – К самому антихристу! Избави Господи! И не говори мне этого! Здесь, в тишине обретаясь, я скорблю и о нем, и о вас всех. Там распалился бы тигром и разметал бы капища ваши. И не говори мне этого!..
Петр поник головой.
Однажды Терентий со светлой улыбкой говорил ему:
– Было мне в ночи видение. Приходила ко мне Божья страстотерпица, лампада неугасимая, Федосья Прокофьевна. Приходила вся в белом и манила меня за собой вверх, туда! – Терентий показал на небо. – А там ангелов хоры и сам Христос, и так сладкогласно поют, и аромат от них сладкий…
– Ты помнишь ее? – спросил Петр.
Терентий даже вскочил на ноги.
– Ее ли забыть мне? – вскричал он. – Помню ее светлым видением, когда она знатной боярыней была, помню, когда она, как некий ангел, чумных подбирала с дороги. Помню поучения ее и последнее прощание. Ох, великомученица! – Он закрыл лицо руками, потом отнял их и продолжал: – Я не хотел ехать, не принявши благословения ее, и сподобился!.. Я ждал две ночи. Ждал в Чудовом монастыре, когда ее еретики улещали, да не улестилась она. Ждал на ямском дворе, когда мучили ее палачи и жгли ее белое тело, власяницею изодранное! Ах, страстотерпица! Я вошел к ней в темницу, а она лежит на рогожах, вся в крови, железами скована, а лик ее светится, яко звезда вечерняя. Ты ли, Терентий? Я, мати моя! И она дала мне: лобызать свою руку и говорила мне: не бойся за меня, миленький; Он, Христос, голубчик наш, и того более страждал… А я плакал, у ее рогожи валяясь… Ее ли забуду!..
По лицу его текли слезы. Он весь преобразился, и Петр невольно проникся умилением и удивлением к этим людям.
«Крепка в них правда, – думал он, – а я только за царя держусь!..»
Через две недели он простился с братом.
– Прощай уже навеки! – сказал Терентий. – Здесь я свой покой приму!
– Ну вот! – стараясь казаться веселым, ответил Петр. – Еще свидимся…
– Там! – Терентий указал на небо, а потом прибавил: – Если покаешься…
– Жене-то накажи, чтобы сюда не ехала, – сказал он еще раз.
Петр поехал. Отъехав немного, он оглянулся. За посадом на голом месте стоял Терентий, подняв благословляющую руку. Солнце закатывалось и озаряло его багровым светом.
«Словно кровью облитый», – подумал Петр и вздрогнул от тяжкого предчувствия.
Три месяца спустя напали на острожек киргизы и всех в нем перерезали.