XXI. Царский отъезд
Тихо было в опочивальне царской ставки. Царь крепко спал после дневных трудов.
Днем всего было: суд и расправа, осмотр покоренного и полууничтоженного Витебска, военный совет и решение идти дальше на Вильну.
Теперь он спал, и вокруг него было тихо-тихо.
Молодой спальник храпел, раскинувшись на широком рундуке. В соседней горнице спали четверо дворянских детей, а у входа стояла крепкая стража под надзором молодого Петра Теряева.
Завернувшись в широкую епанчу, положив голову на седельную подушку, он лежал под деревом невдалеке от царской палатки и мечтательно смотрел на синее небо, усеянное звездами.
Он не мог спать по службе, да и так сон бежал от его глаз. Лицо его, обращенное к небу, выражало безмятежное счастье, губы улыбались, и он время от времени вздыхал полной грудью от избытка своего счастья.
В первый раз он полюбил. Полюбил со всем пылом молодой, неиспорченной души, со всем увлечением своей юной цельной натуры.
Он лежал под деревом и день за днем, час за часом воспроизводил в памяти свои недолгие свидания с милой.
Она уже не боялась его и весело, как козочка, выбегала ему навстречу. В дрянной еврейской каморке на жесткой деревянной скамье он сидел подле своей Анели и забывал с нею весь мир. Она учила его говорить по-польски, он ее по-русски, она ему пела свои польские песни, рассказывала про свою детскую жизнь, и он слушал ее, пожирая горящим взором, и время от времени обнимал ее так крепко, что она трепетала в его объятиях.
Впрочем, случалось, она плакала и говорила ему:
– О, я сиротинка! Что я могу быть для тебя? Полюбовницей. Но я убью себя лучше.
Петр возмущался:
– Никогда этого не будет. Ты примешь православие и станешь княгиней, моей женой!
– Разве позволит тебе отец?
Петр задумывался, но потом энергично встряхивал головою.
– Царю поклонюсь. Царь прикажет! А не согласятся – возьму я тебя и уедем с тобой на рубеж биться с крымцами. Нам везде хорошо будет! – Обнимая ее, он осыпал лицо ее поцелуями.
Она вытирала слезы и беспечно смеялась.
– От-то весело будет! Я оденусь жолнером15 и с тобой вместе буду!
– Ну, вот видишь, – радостно воскликнул Петр, – и плакать нечего!
Один раз она встретила его бледной, встревоженной.
– О, возьми меня к себе скорее! – воскликнула она, едва его увидела. – Спрячь меня!
– Что такое?
– Пан Квинто был тут. Я видела его!
Петр отшатнулся и в недоумении взглянул на нее.
– Кто такой? Откуда?
– О, я не знаю! Пан Янек и его друг Довойно оба из гусар Вишневецкого. Они были в Варшаве. Я не знала, что они тут!
– Кто они? Что им до тебя за дело?
– Пан Квинто сватал меня, и родители дали ему слово.
Петр пошатнулся и побледнел.
– Так ты чужая невеста?
– О, нет, нет! – испуганно воскликнула Анеля. – Я не люблю его! Он противный!
– Что же он говорил с тобой?
– Он? Ничего! Он шептался с Мордке, а я вся дрожала и заперлась.
– С Мордке? – сказал Петр и вышел из избы искать его, но еврей словно провалился сквозь землю.
Испуг и гнев охватили Петра. Он тотчас велел Кряжу взять двух конных воинов из своих людей и разыскать еврея.
В тот же вечер Кряж притащил его в лагерь скрученного и бросил перед князем.
Еврей был бледен, как мертвец, и не двигался в паническом страхе, но когда его развязали и Кряж вытянул его ременным поводом, он завертелся волчком и завыл.
– О, и что я сделал? За что эти лайдаки меня мучат! Что я им? Я бедный еврей! Пан, прикажи им отпустить меня!
– Молчи, собака! Говори, с каким поляком ты вчера шептался?
– Я? – еврей поднял руки кверху. – Чи у меня две головы? Чи я с ума сошел? Чи я не вем, что каждого ляха – фук, и за шею! Никакого ляха я не видел.
– Врешь, гадина! – закричал Петр. – Бейте его, пока он не признается.
Кряж ухватил еврея, но и под ударами тот продолжал клясться, что никого не видел. Он говорил с ляхом. Но тот лях, что за лях? Он старый органист из костела!
Петр отпустил еврея и успокоился.
– Тебе показалось, горлинка, – сказал он Анеле, но та побледнела и покачала головой.
– Он здесь. Он замыслил на меня! – повторяла она с упорством.
Петр вспомнил и эту сцену и на мгновение замер от страха.
Несомненно, что-то есть! Ах он беспечный!
Завтра же поедет и обыщет все норки в городе, небось никакой лях не спрячется…
– Княже! – послышался в темноте вдруг встревоженный голос. – А, княже!
– Кто? Что надо? Это ты, Еремей? – спросил Петр, узнав десятского от караула.
– Я, княже! Прискакал гонец из Москвы. Хочет царя видеть.
– Гонец! Сведи его в караульную избу и вели утра ждать, а грамоту возьми.
– Не дает! До самого царя хочет. Беда на Москве.
– Что? – у Петра замерло сердце, и он быстро вскочил на ноги. – Какая беда?
– Мор! Чума, слышь. Весь город вымер.
– С нами крестная сила! Гонец! Где гонец?
– Здесь!
Князь быстро пошел за Еремеем.
Царскую палатку окружали три цепи часовых. Петр дошел до крайней цепи и там увидел гонца. Это был дворянский сын Никитин. Молодое лицо его при свете факелов было измучено и бледно. Одежда запылена и изорвана, конь его, покрытый пеной, весь дрожал мелкой дрожью и гнул ноги.
Петр быстро подошел к нему.
– От кого грамота? – спросил он.
– От князя Теряева-Распояхина и патриарха! – ответил Никитин. – Наказано немедля царю в руки дать.
– Семья государева сохранна?
– Слава богу! В Угреши перевезли!
Петр широко перекрестился и повел гонца за собой. Царь проснулся от тихого шепота в соседней горнице.
– Кто там шумит? Заглянь! – крикнул он строго.
Спальник выглянул и тотчас вернулся.
– Князь Петр Теряев гонца из Москвы привел.
– Гонца? Из Москвы? – испуганно вскрикнул царь. – Сюда его! Скорей! Огня неси! Ну!..
И минуту спустя, свесив босые ноги с постели, в одной рубахе, царь читал донесение Теряева и послание патриарха, а спальник держал подле него высокий подсвечник с шестью восковыми свечами.
Царь дочитал послание и скорбно опустил голову.
– Наколдовала старая! – прошептал он суеверно и поспешно перекрестился.
– Князь Петр, – сказал он, оправляясь, – зови конюшего ко мне и буди Трубецкого князя. С утром я на Москву еду немедля. Здесь Бог благословил меня, там покарал. Да будет воля Его! – проговорил он набожно.
Еще воины спали крепким сном, когда их начальники с тревожными лицами торопливо собирались к царской ставке. Князь Теряев, Морозовы, Щетинин, Трубецкой, фон Дамм, Лесли и Артамон Матвеев – все собрались у царского входа и тревожно шептались.
Весть о московском бедствии уже достигла их, и всякий трепетал за участь оставленных дома. Морозовы дрожали за своих жен, князь Теряев за жену и сына с невесткой, и у всякого был на Москве кто-нибудь близкий, за участь которого трепетало его сердце.
Царь вышел, и все упали на колени.
– Горе посетило нас во время утех и счастья! – сказал дрогнувшим голосом царь. – Господь, благословляя наше войско, гневом обрушился на народ. Мор в Москве, в Новгороде, во Пскове. Люди гибнут без покаянья, лежат на улицах и стогнах непогребенными и смердят. Церкви пусты, ибо попы все померли. Мор и гибель! Наколдовала мне лукавая ведьма!
Среди бояр послышался ропот.
– Вот что, – сказал государь, – еду я в Москву. Ибо место мое там, где народу худо. Со мной ты поедешь, – он указал на Артамона Матвеева, – да ты, да ты еще! – он указал на Морозовых и князя Теряева. – Тебе, князь, за сына твоего низкий поклон. Ревнивый до дела и мужествен! В такое время – на Москве он один стоит.
– Мы все твои холопы, – ответил князь, кланяясь.
– Так, – продолжал царь, – а походы вы вершите, как бы при мне было, на чем вчера решили, то и будет. Я на Москве буду недолго и опять ворочусь!
День занимался ясный, светлый, солнечный.
Царский обоз уже вытянулся длинной линией. Кони ржали, повозки скрипели, народ шумел. Князь Трубецкой торопливо строил полки для прощания с царем, а царь благочестиво слушал раннюю обедню, а за нею панихиду по всем погибшим от мора и на войне убиенным.
Прекрасное лицо его было грустно, в глазах стояли слезы. Он крепко бил челом в пол и молился.
Все кругом стояли молча и с умилением смотрели на царя, который, сознавая свой долг и ни минуты не колеблясь, собрался ехать в город, пораженный чумой…
