X. Тяжкие времена
По Москве опять заходили странные люди. То тут, то там вдруг объявлялось подметное письмо. Голь кабацкая и гультяи толпами собирались и говорили меж собой.
– Ужо им, боярам! Идет молодец на них. С ними, слышь, везде расправу чинят!
– Верно! Слышь, братцы, Астрахань взял, Саратов, Царицын…
– На Казань идет!
– Цыц вы, крамольники! – орали пристава. – Расходитесь! Не то вас!
Толпа разбегалась, а в другом месте уже собиралась вновь и вела свои разговоры.
Слух о Стеньке Разине дошел до Москвы и взволновал ее сверху донизу.
Царь собирал думу и совещался. Вор вернулся после двухлетней пропажи снова в Астрахань и на этот раз взял ее, пролив море крови.
– Тогда выпустили! – с укором говорил Урусов. – Львов да Прозоровский большой беды тогда наделали!
– Тогда, тогда! – с раздражением сказал царь. – Надо думать, что теперь делать!
– Дозволь слово, государь, держать, – произнес боярин Нащокин.
Царь обернулся к нему.
– Допрежь всего всем воеводствам строгие наказы разослать, чтобы держали себя с великим бережением и друг другу помощь бы оказывали, а не супротивничали бы да не сварились бы.
– Так, боярин! – одобрил царь.
– А потом и сидеть себе в упокое, – продолжал боярин, – немыслимо, чтобы вор этот до Москвы дошел.
– Вестимо, немыслимо, – подтвердили все.
– Одно только, в людях смятение, государь, – вставил Троекуров.
– Государь, – сказал патриарх, – по моему разумению малому, надо проклясть этого самого Разина всенародно. Объявить на него анафему, и тогда, верь, народ отшатнется от него и будет он совсем один!
– Это так! – сказал повеселевший царь. – Проклясть его всенародно. Истинно он от дьявола.
– Проклясть! Отлучить! – подхватили бояре, и на думе решили отлучить Стеньку от церкви и наречь ему анафему.
Уже дума собиралась расходиться, когда встал Иоаким и заговорил:
– Милостивцы, прислушайте мое слово!
Царь воззрился на него.
– В народе нонче опять непокойно, опять мятежные думы в головах и на языках сквернословие, а тут же у нас ко всему соблазн великий. Народу якобы на потеху и радость.
Терентий побледнел, и сердце его сжалось предчувствием злого.
– Про что говоришь, отче? – спросил царь. – Не возьму в толк!
– Говорю, государь, про смутьянство, что вслух поносят нас, иереев, и тебя, царское величество, и царевен, и царевичей. Говорю про староверок упорствующих, Феодосью и сестру ее Евдокию. Всем соблазн!..
Царь нахмурился:
– Что же они делают? Али мало им, что в клетях по монастырям сидят?
– Всем, государь, соблазн, – заговорил с жаром Иоаким, – теперь возьми эту Евдокию…
Князь Урусов опустил голову.
– Что она творит? Господи Владыко! Теперь ей наказали мы беспременно в церкви нашего чина службу стоять. Так что ж? Не идет! Ноги, слышь, не служат. Ну, ее на рогожу и волоком тащут, а она-то ругается. А народ видит это и соблазняется.
Царь кивнул.
– Ну а та? Морозова?
– И того хуже! Теперь, слышишь, со старицей Меланьей что ни день видится, письма от нее подметные. Где та старица, ищем и сыскать не можем. А она, боярыня, у себя в железах сидит и поет гласом великим на всю обитель. А то сквернословит! Ей говорят: тихо! А она еще громче. Народ прямо под окнами толпой стоит. В пору палками гнать…
Царь гневно нахмурился:
– Ох, эти мне две супротивницы! Ну что с ними сделаю? Услать их надо куда от Москвы далее, в крепкие железа заковать, за запоры посадить.
Терентий не вытерпел и вдруг сказал:
– За что, государь?
Терентий был белее вешнего снега.
– Веруют так они и за то страждут, – твердо ответил он, – а в чем провинились пуще того? Сделали дело татебное? Воровством, знахарством промышляли? Убийством жили? Гляди, сколько убогих и скорбных приютила у себя боярыня. Не гнушалась в чумное время ходить за больными. Нищих оделяла. Что свеча горела перед Господом! Смилуйся, царь, над нею!
И Терентий вдруг, к общему соблазну, упал в ноги царю.
Царь встал, пылая гневом.
– Что говоришь, безумный! – закричал он. – А супротив меня она не шла? Не поносила меня и святых отцов? Не сказывала, что я по-бесовски верую, а она истинно? Али это не в упрек ныне, своему царю перечить?
Патриарх подал едва заметный знак.
– Как веруешь? Как крестишься? – завопил вдруг Иоаким, бросаясь к Терентию.
Все замерли. Терентий медленно встал и вопросительно взглянул на царя.
Царь отвернулся и глухо повторил:
– Как?
– Так! – звонко и решительно ответил Терентий, подымая два пальца.
Тяжкий вздох пронесся по Грановитой палате.
– Опомнись, князь! – закричал испуганно Шереметев.
Царь махнул рукой.
– Не маленький он!
И, обратившись к Теряеву, грозно сказал:
– Род ваш немало оказал услуг мне и всегда прямил, не то бы огнем спалил я тебя за отступничество! Теперь же иди с глаз моих и жди дома моего решения. Иди!..
Терентий низко поклонился царю и пошел из палаты. Лицо его было светло и радостно.
– Сподобился! – шептал он, ликуя.
Старый князь сидел погруженный в размышления, собираясь идти ко сну, когда в горницу вошел любимец его Антон и остановился в дверях.
– Чего тебе? – спросил князь.
– Государь, Антропка приехал. До твоей милости!
– Какой такой Антропка?
– Запамятовал, государь! Антропка – это стремянный князя Павла!.. Приехал он…
– А-а! Ну что ж? От Аннушки весть какая! Что ж, зови!
Антон вышел и через минуту вошел со стремянным князя Тугаева. Антропка стал на колена и стукнулся лбом об пол.
Князь милостиво кивнул ему.
– Ну, вставай! Сказывай, с чем прислан, откелева? Что князь Павел? Что дочушка?
Антропка встал и нерешительно почесал затылок.
– Ну, чего ж ты?
Князь взглянул на него пристально и вздрогнул.
– Али беда какая? Что? Говори…
– Князь-то наш… – начал Антропка.
– Что с ним?
– Приказал долго жить…
Теряев откинулся и широко перекрестился.
– Царство ему небесное! Что с ним приключилось?..
– Утоп! – тихо ответил Антропка.
Князь побледнел.
– А дочь? Едет?
– А княгиня до тебя послала меня. Скажи, гыт, что я постриг приняла и…
– Что? – не своим голосом закричал старый князь и бросился к теремной лесенке. – Ольга, подь сюда!..
– Ты врешь, холоп? – закричал он на перетрусившего стремянного.
– А вот и грамотка от нее, и волосы ее тут! – сказал он, протягивая вынутую из-за пазухи тряпицу.
Князь жадно схватил ее, развернул, отбросил толстую косу, что змеей упала на пол, и, сломав печать, стал разбирать грамоту.
– Пошел вон! – через минуту проговорил он Антропке.
Тот мигом скрылся.
Князь читал исповедь измученной души.
Грамота, видимо, была написана кем-то иным, монастырским четким почерком, и только подпись Анны свидетельствовала верность послания.
Она писала про свой грех, открывала страшную тайну мужа, его смерть и оканчивала послание: «И мне, грешной, ноне только молитвы и за свою, и за него душеньку. Господь милосерден и простит грешника, а я за его молельщица навеки!»
Грамотка была подписана: «Анна, в иночестве Измарагда».
Князь сжал голову руками и бессильно опустил ее на стол.
В это время в горницу вошел встревоженный Петр.
– Али знаешь, батюшка? – спросил он, входя.
Князь поднял на него мутный взор.
– Чего?
– Терентия государь с глаз согнал. Он в думе старовером объявился!
Князь встал, вытянул руки и зашатался.
– За что, Господи! – пробормотал он.
Петр успел подхватить его и осторожно опустил на лавку.
– Лекаря зови! – крикнул он, выбежав в сени, холопам. В сенях он увидел дворянского сына Никитина.
– От царя? – быстро спросил он.
– К князю Терентию, – ответил Никитин.
– С чем?
У Петра замерло сердце.
– В степи, в город Бирюч на воеводство приказано ехать!
Петр широко перекрестился и вздохнул.
– Слава богу! Вестимо, воеводство этакое – та же ссылка, но хоть без порухи на честь…