VIII. У Морозовой
Юродивый опустил руки и хрипло засмеялся.
– Божьего человека, княже, и испугался! Стыд тебе.
– Прости, Бога для, – ответил князь и хотел снова тронуть коня, но юродивый затряс головою.
– Не, не, княже!! Нельзя! Такой смурной, такой гневный, куда тебе ехать, как не до нашей матушки? К ней поезжай! Мир у нее, благодать у нее; наш отец провидец, страстотерпец, у нее, а ты куда задумал? К никонианцам! Тьфу!..
Князь вздрогнул. Откуда этот юродивый мог знать его мысли? Легкая улыбка прошла по его губам. Он сказал: – Ну, пусти, Киприан, я к ней поеду!
– Что дело, то дело, с Богом! Душу очистишь; Христа спасешь; берегись никонианцев! Тьмы они порождение, сатанинская блевотина. Ну, с Богом!
Князь тронул коня. Киприан медленно пошел дальше, крича во весь голос:
– Берегитесь, православные! Антихрист пришел! Сломлены заветные печати, и гром на всех никонианцев.
Князь ехал и думал: «Поговорю с ними. Тоже умные люди. Просветят и рассеют тьму мою, а так жить нельзя», – и снова лицо его омрачилось, и он понурил голову. Есть люди, которые вечно, хотя и смутно, ищут правды и, найдя хоть призрак ее, готовы положить за нее головы. Таковы сектанты. К таким натурам принадлежал и князь Терентий.
Он въехал на двор дома Морозова, спешился и, сдав холопу коня, знакомой дорогой пошел к терему боярыни.
В эту пору боярыня успела отвоевать себе некоторую самостоятельность. Постоянно занятый Морозов как-то примирился с неустанным благочестием жены своей и дозволил ей в терему держать и странниц, и юродивых, оказывать помощь нищим и убогим.
Царь Алексей Михайлович умилялся, слушая о жизни Морозовой, и не раз говорил ее мужу:
– Ништо, ништо, Глеб, она за всех нас молебщица, и в Домострое писано: «церковников, и нищих, и мало-можных, и бедных, и скорбных, и странных призывай в дом свой и по силе накорми, и напой, и согрей». Так-тось! Пойдешь домой, кланяйся ей от нас.
И Глеб Иванович смирялся.
Федосья Прокофьевна устроила дом свой совсем на монастырский лад. Жили у нее в то время до пяти инокинь, два юродивых, Киприан и Федор, да временно приютился и Аввакум.
Князь Терентий вошел в горницу, и сразу охватила его атмосфера иной жизни, чуждой всего суетного. Воздух был пропитан запахом росного ладана и лампадного масла. В полумраке простая дубовая мебель и голые стены придавали горницам суровый вид.
Неслышно ступая, к нему подошла женщина и, поклонясь поясно, спросила:
– До боярыни?
– До нее, мати, – ответил князь, проникаясь настроением.
– В моленной, – ответила она, – с протопопом беседует, а ты не бойсь, иди! Она до тебя благожелательна…
Она пошла вперед, а за нею двинулся и князь, тихо ступая по холщовой дорожке. Скрипнула маленькая дверь, и они вошли в моленную, в ту самую комнату, где князь расстался со своей любовью. В уголку сидел Аввакум, а у его ног на низкой скамейке Федосья Прокофьевна. Она устремила не него глаза, и прекрасное лицо ее дышало таким энтузиазмом, что князю оно снова показалось ликом иконы, а перед ней сидел Аввакум, тощий, сухой старик в темном подряснике.
Черты изможденного лица его были жестки, обличая непреклонную волю; глубоко впавшие под густыми бровями глаза горели неудержимой страстью, и весь он, сухой, высокий, согбенный, с жиденькой бороденкой, с листовицей в руках, казался пророком.
Приход князя прервал их беседу.
Аввакум метнул на него быстрый враждебный взгляд, а боярыня плавно поднялась со скамейки.
Князь помолился на иконы и, поясно поклонившись боярыне, сказал:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Прости, боярыня, что встревожил не вовремя!
– Аминь! – ответила боярыня. – Я тебе, князь, всегда рада, а ноне еще и праздник у меня: протопоп в гостях.
Аввакум пристально взглянул на князя, пронизывая острым взглядом, словно хотел проникнуть в его душу.
Боярыня сказала ему:
– Вот, отче, князь Терентий, сын князя Михаила Теряева-Распояхина. В ладу я с ним и согласии.
Князь низко поклонился ему и подошел под благословение.
– Никонианец? – строго спросил его Аввакум, не поднимая руки своей.
– По неведению, – тихо ответил князь Терентий.
Аввакум все-таки не благословил его.
Глаза его вспыхнули.
– По неведению, – повторил он, – все, яко овцы бессловесные, яко умом помраченные, идут в геенну огненную, антихриста ради, и все говорят «по неведению». Свет им, яко заря, сияет – глаза щурят и отворачиваются. Знамение небесное не видят. Истинно сказано в Писании: «Очи имат и не видят; уши имат и не слышат».
Князь слушал его, опустя голову и не зная, что отвечать ему.
Аввакум тяжело перевел дух.
Боярыня спросила с ласковой улыбкой:
– Почто, князь, пожаловал? Аль соскучал?
Князь вздрогнул при звуке ее голоса, поднял голову и, встретив ее приветливый взгляд, не мог скрыть правды и ответил:
– Случаем, боярыня! Смутно на душе было, и вздумал я поехать к деду моему, отцу Ферапонту, на Угреш, а по дороге Киприан встретился и к тебе послал, а я и рад.
Боярыня тихо улыбнулась и сказала:
– Что я могу, убогая? О чем дума твоя была?
Терентий не скрыл и прерывающимся голосом рассказал о своих сомнениях.
Где правда? Страшно ему душу загубить, и не видит он пути и исхода в своих сомнениях…
Лицо боярыни осветилось. Она встала и, протянув руку к Аввакуму, взволнованно сказала Терентию:
– Сам Бог устами Киприана направил тебя сюда. Не мне учить и наставлять тебя. Вот пастырь. За ним иди!
Волнение охватило Терентия. Он упал в ноги Аввакуму и воскликнул:
– Отче, вразуми!
И послышался ласковый голос протопопа:
– Научу тебя, миленький, на то и сюда пришел. Было мне видение: «Иди и вразуми неразумных, спаси от геенны огненной заблудшихся!» И пришел я, и Господь Бог со мной. Царь преклоняет ухо свое ко мне. Бог поможет, и вразумлю!.. – И он начал говорить, сперва тихо, плавно, потом более и более распаляясь, и наконец речь его полилась бурным потоком. Что было прежде и что теперь? Где прежнее благословение? Где прежняя вера? Один соблазн!! Он говорил: – Вот поют вместо «благословен грядый» – «обретохом веру истинную». То их пение на великое поношение православной нашей веры. Горе нам, горе! Имя сыну Божию переменили и печатают «Иисус». Звон и пение церковное – православным соблазн и попущение. Все-то кругом антихристово измышление и изощрение, дабы уловить душу православную. Наложил Никон проклятый печати антихристовы и на самого царя, и на слуг его, да не будет так! Господь Бог видит правду и указует избранным Его, а за гонения венец мученический; так древлe гнали апостолов и учеников его!..
И много говорил Аввакум, умиляя душу Терентия, населяя ее страхом за никонианцев и укрепляя в старой вере.
Когда они расставались, Аввакум благословил и поцеловал его.
– Еще единую овцу спас от сетей дьявола! – сказал он с умилением. – Благодарю Тя, Господи!
Терентий возвращался домой успокоенный, смелый и бодрый. Он знал, что ему делать, что думать, что говорить, и ко всему его радовала мысль, что боярыня так же думает, что он ей теперь брат по духу и скреплен с ней крепкими узами.
По дороге он опять встретил Киприана и на этот раз сам остановил своего коня.
– Спасибо, – сказал он ласково, – что надоумил меня!
Киприан широко улыбнулся и потряс кудлатой головой.
– Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и совет нечестивых погибнет! – заорал он таким диким голосом, что конь шарахнулся в сторону и понес князя.
Князь скакал и был рад этой быстрой езде, которая возбуждала его и соответствовала настроению его духа.
Конь был весь в мыле, когда князь въехал во двор. Он слез с коня и прошел в свои покои, едва раздевшись, как подошел к божнице и, сложив два перста, стал быстро наотмашь креститься, повторяя:
– Тако верую! Тако верую!
И никто в доме не знал, что происходит в душе Терентия и какие тучи он сбирает на свою голову.