IV. Колдовство
– Сейчас, сейчас, княже! – сказал, хихикая, старик. – Не торопись только!
Он присел на корточки, и князь услыхал стук огнива о кремень. В темноте посыпались красные искры и на миг осветили желтое лицо старика, раздувающего тряпицу. Еще мгновенье, и князь увидел вспыхнувшее пламя костра, очевидно, сложенного раньше, и над ним на треножнике котелок. Пламя разгорелось. Старик встал на ноги.
– Слушай, – сказал он князю, – я очерчу круг, и ты смотри из него не выступай. Что бы ни было, стой, а то всем нам худо будет!
Князь кивнул головой, а старик, взяв палку, стал очерчивать по земле круг, бормоча себе под нос заклинания.
– Шиха, эхан, рова! чух, чух! крыда, эхан, щоха! чух, чух! Маяла да на когала! Сагала, сагала! – слышал князь его бормотания.
Костер разгорелся. В котелке что-то шипело, клокотало. Старик окончил чертить круг, стоял над котелком и ломался – и в сердце князя начинал пробираться суеверный страх.
Вдруг старик выпрямился, подняв кверху руки, и громко завопил:
– О вилла, вилла, дам, юхала! Гираба, нахора, юхала! Карабша, гултай, юхала!
В лесу раздался жалобный плач филина, где-то, словно ребенок, закричал заяц, пронесся ветер, шумя ветвями. Князю показалось, что вокруг него стонут, гогочут и кричал на сотни голосов. Он схватил рукоять ножа и судорожно сжал ее.
Старик стукнул о котелок палкой и, быстро сняв его, поставил на землю перед князем. Костер медленно угасал.
– Смотри, смотри! – прохрипел колдун князю и, воздев кверху руки, стал приседать, прыгать и выть диким голосом свои заклинания: – Кумара! Них, них, запалам, бада. Эшохоло, лаваса, шиббода! Кумара! Ааа-ооо-иии-эээ-ууу-еее!
В тишине ночи плачем, воем и стоном разносился его крик. Перед князем стоял котелок, бурля и шипя. Князь глядел на него и видел, как из него, словно туман, поднимается белый пар.
Вдруг князь задрожал и побледнел.
Пар поднимался выше, выше и мало-помалу принимал очертания воздушной легкой фигуры.
– Анеля! – воскликнул князь.
– Ха-ха-ха! – закричал где-то филин.
– Гаятун, гаятун! – выл старик, а очертания приняли явственную форму Анели, и она, казалось, тянула белые, прозрачные руки к князю. Вдруг рядом появилась усатая рожа поляка. Грубая темная фигура обхватила призрак Анели и помчала ее вдаль. Все смешалось. Князь тяжело перевел дух и опять вскрикнул. Пар клубился, охватил его всего как туманом, и из струй начали рисоваться новые картины.
Сшибка. Дерутся. Льется кровь. Русские? Нет, это казаки с ляхами. И снова Анеля! Какой-то усатый казак в красном жупане с черным чубом мчит ее на коне…
Полуосвещенный покой. Горит лампада. Кругом диваны, подушки, ковры… кто-то сидит в белой чалме, и опять Анеля… в голубых шальварах, с белым покрывалом на голове. Она падает перед человеком в чалме на колени. Она кричит. Что это? Двое черных эфиопов бегут, бросаются на Анелю, рвут на ней одежды, и вот она нагая, с волосами до самых пят…
– Анеля! – снова закричал князь, и опять все исчезло.
…Крики, пожар, суматоха, злые разбойничьи лица, молодая девушка с черной распущенной косой и витязь, секущий мечом в обе стороны…
…Брачный пир… витязь и девушка…
– Шью, шью, бан! Ба, ба, бан, ю! – выл хриплый голос старика.
Князь очнулся. Кругом было темно и глухо. Старик хрипел подле него и говорил:
– Все, княже!
Князь тяжело перевел дыхание. Что это было? Сон? Наваждение? Шутки дьявола?
– Проводи меня до слуги, – сказал он колдуну.
– Идем, идем! Пробил урочный час, скрылась бесовская сила! Рвалась она, хотела нас ухватить, да сильны были заклятья, – бормотал старик, взяв князя за руку и ведя его.
– Кряж! – крикнул Петр.
– Княже! – отозвался неуверенный голос слуги. – Жив! Слава Те, Господи! На крест тебе! Одевай!
Голос слуги вернул Петра к действительности. Он надел на шею крест и совершенно оправился от неясного страха.
– Жив! – сказал он. – Дай старику пять рублев и идем!
– Пять? – недовольно пробормотал Кряж. – Ишь ты! Сколько страху нагнал, да еще пять! Шелепами его!
– Ты поговори! – закричал старик. – Призороки знаешь? Ушибиху знаешь? Потрясиху знаешь?
– С нами крестная сила! – завопил Кряж. – Чур меня! Сгинь, окаянный! Жри! Подавись!
Он кинул деньги и бросился к князю.
– Я все могу! – говорил старик. – Я иссушу, как сено, как ковыль!
– А ну его к ляду! – бормотал Кряж, шагая рядом с господином. – Вот навязались!
– Сам же уговорил!
– Тебя ради. Вижу, сохнешь. А сам бы я ни в жизнь! Ишь! – прибавил он, оглядываясь.
Старик зажег ветвь и, светя ею, шарил по земле брошенные Кряжем рубли.
Петр вернулся домой и лег в горнице на лавке, но сон бежал от его глаз.
Что он видел? Видел Анелю. Видел позор ее. Где она, что она? Теперь не вернуть того, что случилось с ней. Правда или наваждение? И не поймешь! Видел, как явь!..
А потом последняя. Что-то знакомое.
Видел и раньше он это девичье лицо, мелькнуло оно ему где-то… но где? Он не мог припомнить.
Он поднялся рано утром и прямо поехал на Москву.
Не доезжая верст шести до Москвы, князь вдруг осадил коня и сказал Кряжу:
– Слышь, кричат будто? А?
– Ратуйте! – явственно донеслось до них.
Князь ударил коня и понесся в сторону криков. Кряж поехал с ним рядом.
Едва они сделали несколько саженей, как за купой деревьев увидели возок. Кони были отпряжены. Какие-то люди спешно хлопотали около возка, а подле них раздавались вопли.
– Воры, – сказал князь и, обнажив меч, поскакал вперед. – Я вас ужо! – закричал он издали. – Будете вы по дорогам грабить!
Четверо людей оглянулись, бросились в кусты и быстро, словно по волшебству, скрылись.
– Ратуйте! – визжал женский голос.
Князь поскакал к возку и соскочил с коня. Возок был пуст, вокруг валялись меха, служившие одеялами, увесистый сундучок, разная рухлядь. Князь с недоумением огляделся.
– Сюда, сюда! – вопил голос. – Здесь, под кустиком!
– Сюда, княже! – сказал Кряж, указывая на кусты.
Князь пошел за ним следом. Под кустом на земле лежали три женщины. Одна толстая, видимо боярыня, и одна тонкая, стройная, с крошечными ногами, лежали без движения, с головами, завернутыми в платки; третья, толстая, короткая, в шугае и котах18, очевидно, успела освободить свою голову от платка и вопила на весь лес.
– Ратуйте, добрые люди! Воры напали! Убили боярышню да боярыню! Что я боярину скажу!
– Не ори, бала! – остановил ее Кряж. – Воров уже нет больше. Встань лучше да прикрой голову.
– Ой, дурень, дурень! – завопила старуха. – Да как же я, дурень, встану, коли у меня руки-ноги скручены!
Князь усмехнулся.
– Распутай ее! – сказал он, а сам подошел к двум недвижно лежащим и стал раскутывать им головы.
– Княгиня Куракина, – пробормотал он, снимая с толстой женщины платок и обнажая тусклое лицо чуть не с тройным подбородком, – а это, надо думать, княж…
Он бросил платок и не докончил фразы.
Перед ним лежала девушка с распущенной черной косой, с бледным лицом и полуоткрытыми устами. Та самая, что они видели в эту ночь у сломанного дуба во время волхвования.
Петр смотрел на нее не спуская глаз.
Тем временем мамка поднялась на ноги.