V. Спасенные
Княгиня и ее дочь лежали недвижимы. Вероятно, страх и затем тяжелые платки на лицах лишили их на время сознания.
– Умерли! – завопила мамка и начала причитать над ними во весь голос. – Милые вы мои, родители вы мои! Что я теперь боярину отвечу!
– Кряж, достань воды, – приказал князь.
– Брось выть, старуха, – сказал он мамке, – скажи лучше, неужто вы одни ехали?
– Одни? – ответила старуха. – Да нешто мы беднота какая? Голь? Чай, мы Куракины будем! Одни! Эвон! – И она даже подбоченилась рукой, маленькая, толстая, в синем шугае. – С нами холопов-то сколько, с полсорока было!
– Где же они!
– А разбежались, проклятущие! Как увидели, что воры на нас – и вроссыпь! Душонки холопские! Ужо будет им от боярина! А этому Антошке… Ну-ну!
– А ты покликала бы их!
– «Покликала бы»! – передразнила старуха. – Да нешто я могу боярышню покинуть! – И, сделав плаксивое лицо, она снова начала выть.
Кряж принес воды, и князь тотчас обрызгал боярыню и боярышню.
– Чай, есть наливка? – спросил он у мамки.
– Есть, милостивец, есть, как не быть!
– Давай сюда, да чарку тоже!..
В походах князь выучился подавать помощь в иных случаях и не терялся при виде даже умирающих.
Старания его скоро увенчались успехом.
И та, и другая вздохнули, открыли глаза и сделали движения.
Князь тотчас дал им по глотку крепкой наливки, и они оправились.
– Милые вы мои! – радостно воскликнула мамка, бросаясь на колени. – Вставайте, родные, ушли воры! Прогнали мы их!
Княгиня села, князь поддержал ее, и в ту же минуту княжна легче серны вскочила на ноги и звонко засмеялась.
– Мамушка, а где кичка твоя?.. – но вдруг взгляд ее упал на князя, и она сразу смолкла, зарделась вся и стыдливо закрылась рукавом.
Тем временем попрятавшиеся холопы осторожно вышли из-за кустов и деревьев и окружили своих господ. Мамка с яростью набросилась на них.
– А, подлые! Вернулись! Погодите! Ужо будет вам от боярина! И тебе, Антошка!
– Я что же… – ответил долговязый детина в зеленом кафтане, – я за помощью бежал.
– Кабы не мы… – загалдели остальные.
– Вот с князем поговорите! – угрожающе кричала мамка.
Княгиня с благодарностью смотрела на князя и кивала ему головой.
– Ай, милостивец! Спас ты нас от смерти лютой, от поношения. Ужо боярин тебе в землю поклонится. Пра! Знаю, знаю тебя, соколик! Князя Теряева сынок, нам шабер!19
– С твоим братом-то мой боярин в думе сидит, вместях город берегли! Уж истинно Бог тебя нам послал!
Она говорила без умолку, князь не слушал ее и вспоминал теперь отчетливо, ясно. Не раз и не два видел он эту девушку. Случалось ненароком через забор заглянуть, сидя на коне или со всходов, в сад к своим соседям – и там иногда резвилась барышня с сенными девушками…
Возок поставили на дорогу, вещи уложили, и княгиня с дочерью и мамкой влезли в него. Холопы окружили возок, кони дернули и потянули его по пыльной дороге, а князь погнал коня и скоро скрылся из глаз трусливых холопов.
Он скакал молча. Образ девушки, виденной им раньше в зачарованном круге, смутил его и вытеснил мысли об Анеле.
Дивным дивом казалось ему все это приключение, словно наколдованное стариком.
Таким же дивным дивом казалось оно и молодой княжне Катерине Куракиной.
Живя дом о дом с Теряевыми, она от сенных девушек немало слыхала рассказов о молодом князе: и как он в походах с ляхами дрался и со шведами, и как его царь отличает. С девичьим лукавством не раз довелось ей ухитриться через заборную щель увидеть молодого князя, как он садится на коня, как едет на нем, как сходит, высокий, статный, с вьющимися кудрями, с светлой бородой.
И не один вечер провела она с сенными девушками, слушая рассказы о нем, о своем соседе.
Запали они ей в сердце, запечатлелся светлой грезой и образ красивого витязя, и вдруг – теперь она встретилась с ним лицом к лицу…
Диво дивное!
То-то будет о чем поговорить с сенными девушками! Будет о чем и помечтать в бессонную ночь или за томительной работой у пяльцев… и боярышня улыбалась радостной улыбкой. Боярыня клокотала, как курица, продолжая ужасаться происшествию, а мамка ворчала и ругательски ругала и воров, и трусливых холопов…
Тем временем на постоялом дворе Никиты за длинным сосновым столом сидели сам Никита, Мирон Кистень и Федька Неустрой, а Панфил да хозяйский Егорка стояли поодаль. Все были угрюмы и, видимо, недовольны, и Мирон говорил Никите:
– Дурень, дурень! Коли позарился та такое дело, до конца надо делать было! Двоих испугались…
– Коли они на конях и с мечами… – слабо возразил Никита.
Мирон усмехнулся.
– С мечами! Холопов полсорока было, да разбежались, а тут два. На что Панфил-то? Он один коня валит… Бабы! – презрительно окончил он и гневно взглянул на Неустроя.
Наступило томительное молчание.
– А теперь что? – заговорил снова Мирон. – Приедут они на Москву. Холопы ничего не докажут, откуда воры. Чай, могли удуматься, да и кабак один на всю путину. Ну и иди к боярину Матюшкину!
Никита побледнел и вздрогнул.
– А еще и медь найдут… Эх, горе-работники.
– Что же делать-то?.. – продолжал смущенный Никита.
– Что? Одно осталось: на Москву идти. Не здесь же стрельцов поджидать, а пока что Лукерья с Егоркой похозяйничает. Да медь убрать, горн снесть, а то, упаси бог, подьячие придут…
В ту же ночь постоялый двор опустел.
Никита и Мирон с товарищами вновь переселились в Москву, где Семен Шаленый, все время бывший в Москве, устроил их в новой рапате.
Такие рапаты, тайные кабаки, вмещающие в себя и игорный дом, и притон разврата, – в сущности, разбойничьи гнезда, – были рассеяны в то время по всей Москве.
Не только ночью, но и днем выходили оттуда страшные обитатели на грабеж и разбой и, по свидетельствам очевидцев, нередко среди бела дня, на улице нападали на прохожего, грабили и убивали его прямо на глазах народа.
Дороговизна продуктов, обращение меди вместо серебра, непосильные налоги – все это порождало смутное недовольство, выражавшееся, между прочим и в таком открытом разбойничестве, едва ли не покровительствуемом самими воеводами.
Так, Милославский с другом своим Матюшкиным за выкуп выпускали из застенков и воров, и фальшивомонетчиков, как бы благословляя их снова на подвиги.
Разбойники открыто гуляли по городу, и купцы их знали в лицо и старались зачастую умилостивить дарами, боясь и разбоя, и убийства, и поджога.
Шаленый, Неустрой и Кистень были также известны многим москвичам, но под началом у Мирона они не смели много своевольничать. Мирон же был уже не простой разбойник.
После того как Матюшкин вторично отнял у него Акульку и задрал ее за сопротивление, Мирон поклялся ему отомстить. Это дело ему не хотелось делать спроста, и, вспоминая первый бунт при Морозовых, еще в начале царствования, он замышлял второй.
– Тогда Плещеева рвали. Теперь Матюшкина тряхнем, – говорил он, и глаза его разгорались. – Увидит он, песий сын, за все лихую расплату!
И, ходя по городу, он с догадливым и бойким Неустроем сеял повсюду недовольство.
То в сермяге и гречишнике его можно было видеть на базаре, то в купеческом кафтане на Красной площади или в рядах, то одетым рейтаром – в царевом кабаке. И всегда подле него ловкий Неустрой со своими прибаутками.
Москва бродила, а еще никто не подозревал даже об опасности, и Матюшкин с Милославским распалялись корыстью только пуще и пуще.
Страшное «слово и дело» было для них отличным орудием. Подьячие сновали здесь и там, выискивая богатого, кричали государево слово. И тащили беднягу в приказ, где за него уже брались хитрые дьяки, под страхом пыток выпытывая из него деньги. Перепадала и подьячим малая толика для разбойного и тайных дел приказов.