IX. Небесная кара
Грех смертоубийства, грех волхвования. И в наше безверное время убийство ближнего считается преступлением и против общества, и против духа. В ту же пору не было ужаснее греха, чем отравление жены мужем или мужа женой; равно и волхвование казалось тяжким преступлением.
Воспитанный в таких традициях, князь Тугаев не мог вынести на своей совести этих страшных грехов.
Они давили и терзали его.
Лицо его потемнело и осунулось, глаза глубоко ушли в орбиты, и взгляд сделался тревожен и пуглив.
– Анна, – говорил он иногда ночью жене своей, – не оставляй меня одного. Не уходи от меня. Мне мерещатся призраки умерших!
Анна трепетала.
– Сокол мой ясный, что с тобой? Какая кручина у тебя? Скажи мне!
Он слабо улыбнулся однажды и сказал:
– Коли я открою тебе душу свою, ты сгоришь, как от полымя!..
Анну объял ужас. Что сделал ее Павел?
Молиться, молиться!
Так же думал и Тугаев, и они ездили из монастыря в монастырь, и не было ни одного старца, ни одного схимника, у которого не исповедовался бы князь.
– Постой, золотая моя, – говорил он жене, – я к старцу схожу. А ты молись!..
И он шел и каялся в своем страшном грехе.
Слушали его старцы и схимники и в ужасе качали головами, а потом говорили:
– Иди в монастырь, схиму прими – и замаливай грех свой. Велик он зело! Не помогут молитвы без дел!
Он возвращался к жене бледный как смерть и говорил ей:
– Молись, Анна, обо мне!
– Скажи, что на душе у тебя?
Он молчал. Сказать ей – это значит покаяться и идти в монастырь, отречься от нее, от всего того, ради чего он принял такие муки. Это было ему не по силам. Любовь к молодой жене побеждала ужас вечных загробных страданий.
– Что сказать тебе, Аннушка, кроме любви моей к тебе безмерной, – говорил он ей в редкие минуты спокойствия, – ради любви этой пошел бы я на всякие муки.
– Для чего же муки, милый? – со стоном говорила Анна. – Смотри, другие любятся и веселы, и детки есть, а мы… Только изводимся с тобой.
– Ну, ну! Вот я слышал, в Ипатьевском монастыре пресветлый старец Иннокентий есть. Всякий, говорят, грех разрешает. К нему поедем!
Но и старец Иннокентий не отпустил греха Тугаеву.
Анна терзалась; в ее простом уме слагались ужасы без всяких определенных мыслей, но однажды она вдруг словно просветлела.
Это было в странноприимном доме при Черемнецком монастыре. В просторной горнице лежали они на кровати. Анна не спала, взволнованная печалью мужа, и думала тоскливые думы.
Князь спал тревожным, тяжелым сном. Он стонал, метался во сне и бормотал несвязные речи.
Вдруг он вскочил с исступленным криком. Глаза его расширились, он вытянул вперед руки и закричал:
– Ты? Ты? Опять!..
В ответ на его крик раздался другой. Князь очнулся и растерянно оглянулся. И вдруг замер в новом ужасе.
Анна соскочила с кровати и в одной сорочке стояла в углу горницы, дрожа от страха и с ужасом смотря на князя.
Он сделал к ней шаг вперед, взглянул на нее и встал как вкопанный. В ее взгляде он прочел, что она все знает…
– Ты?.. – с бесконечным ужасом и страданием произнесла Анна.
Он вздрогнул.
– Да, да! Вот он, мой грех! Вот мое окаянство! Анна, милая!
Он упал на пол, и в несвязных словах полилась его ужасная исповедь.
Ах, не встречаться бы им здесь вовеки! Не волен он был в сердце своем! Все мутилось, не в себе он был. Дьяволы томили его, дразнили и мучили! Видит Бог, он боролся…
Анна слушала и трепетала.
Вон он, грех лжи и обмана! До чего дошла она! Ведь и она в той душе загубленной повинна.
– Иди в монастырь! Я тоже уйду!
– Но я люблю тебя, Анна!
– Прочь! Прими руки… окаянный!
– Что?
Князь вскочил как ужаленный и схватился руками за голову.
– Прочь, прочь, прочь! Не скверни меня руками своими! – твердила, дрожа, Анна.
Князь дико вскрикнул, захохотал и бросился из горницы.
– Куда? – остановил его привратник.
– Прочь! – оттолкнул он его с силой и выбежал за ограду.
Была весна в начале. Огромное озеро, что окружало монастырь, почернело и вздулось, готовое сломить лед при первом порыве ветра.
– Проклят, проклят! – бормотал князь, бегом спускаясь на зыбкую поверхность талого льдца.
– Братии, душа гибне! Спасайте! – закричал испуганный привратник.
– Боже, спаси и помилуй!
– Проклят, проклят! – твердил князь, увязая в снегу, попадая в лужи талой воды. Вдруг перед ним мелькнул словно призрак его умершей жены.
– Опять ты! – закричал он исступленно и рванулся вперед.
– Сгиб! – раздался вопль с берега.
При свете луны привратник увидел, как князь на всем бегу словно провалился. Он упал в прорубь. Крик привратника огласил уснувшую обитель.
Несколько иноков выбежали на берег. Отважные монахи бросились следом за князем, дошли до проруби, но не увидели его трупа.
– Затянуло под лед, – толковали они потом.
– Ой, грехи тяжкие!
– Кто княгине-то скажет, милостивцы! – печалился ключник.
А княгиня лежала в горнице без сознания. Ее ум не выдержал такого напряжения, и бедная голова ее закружилась.
Когда она очнулась, подле нее у постели сидел старец.
– Опамятовалась! – с тихой улыбкой сказал он и взглянул на нее с нежным участием.
– Отче, – робко спросила она, – где супруг мой?
Старец помолчал мгновение, а потом тихо и торжественно сказал:
– Господь Бог уготовил тебе тяжкое испытание…
– Где муж? – повторяла Анна.
– Там, – старец поднял глаза кверху, – где нет ни печалей, ни воздыханий, но жизнь бесконечная!..
– Он принял схиму?..
– Навечно…
– Так скоро? Сколько же я лежала?
– Он утоп, дочь моя! – тихо ответил ей старец.
– Как?
Анна поднялась и села, бледная, как плат.
– Утоп по неразумию.
И старец рассказал про смерть ее мужа.
– И тела нет… вот весной лед вскроет, тогда предадим его честному погребению… Что ты, дочушка!
– Божья кара! Божий суд! – вскрикнула Анна и, упав на колени, прижалась лицом к ногам старца.
– Что, доченька, что, милая?..
Она неясно бормотала:
– Грех! И его грех, и мой грех! Оба грешны. Отче, выслушай!
– Ну, говори, доченька! Вот так! Я слушаю. Шепчи мне потиху!
Он опустился рядом с ней на колени и прислонил ухо свое к ее помертвевшим губам.
Анна бессвязно начала свою исповедь, задыхаясь от глухих рыданий.