XIII. В поход
В думе опять было сидение.
Тревога охватывала всех.
Господи! За что такие напасти на государство валятся! Сначала мор, чума страшная, голод, бунты московские, ересь староверческая, пытки и казни, казни и пытки, а теперь еще беда нагрянула. Стенька Разин, вор и разбойник, по Руси кровь проливает!
Взял Астрахань, Царицын, Камышин, Саратов, идет по Волге вверх, у Симбирска стоит, возьмет Симбирск, Казань, а там уже чистый путь на Москву!
Слышь, города без боя сдаются. Пенза его, Тамбов евойный, Алатырь, Корсунь, Арзамас, Саранск, Цивильск, Чебоксары, Ядринск, Козьмодемьянск – все ему отдалось!
Идет с ним сила несметная: и чуваш, и мордвин, и калмык. Из-под самой Москвы холопы да посадские бегут…
Что делать?
– Намедни двух воров с письмами поймали на Красной площади, – сказал Одоевский.
– Сделали что?
– А как след быть: на пожаре казнили, а руки отрубили и выставили.
– Теперь он на Симбирск идет, а кто в Симбирске?
– Милославский, Иван Богданович, – ответил дьяк.
– Муж добрый! – сказал Нащокин. – Не своим родичам чета.
– И пишет он, – заговорил Воротынский вставая, – что от Казани помощи ему не шлют и слать не хотят, а силы у него малые!
– А на Казани кто воеводствует?
– Урусов князь, Петр Семенович, – ответил снова дьяк.
– А кто ж князь Барятинский?
– Воинский голова!
– А тот Барятинский тож мне пишет, – заговорил опять Воротынский, – князь-де Урусов в большом унынии. Войско есть, а он не дает и одного стрельца на помогу иным городам.
– Спосылать туда надо с наказом кого. Да спосылать такого, чтобы в случае чего и сам распорядок сделать мог, человека воинского!
– А где взять такого? – заговорили в Думе.
– А князь Петр? – сказал Куракин.
Царь закивал головой и, улыбаясь, сказал:
– Так, так, князь! Лучше и не придумать! Боярин, – сказал он Нащокину, – заготовь ему грамоты, а завтра он и поедет! Ну, на сегодня и довольно! Авось Господь грозу пронесет и царство успокоит наше! Помолимся!
Патриарх стал читать молитвы, и все набожно крестились, а потом, целуя царскую руку, начали расходиться. Царь пошел в свои покои и приказал позвать к себе Матвеева.
– Отличие тебе от государя, – сказал Куракин, увидев Петра, – позовут тебя ныне во дворец, и царь в Казань тебя пошлет, к князю Урусову, чтобы ты мятежников укрощал!
– Царский слуга! – ответил Петр, но невольно затуманился. Крепко любил он свою жену и деток, обжился в Москве, да и старики уже призора требуют, а тут на войну ехать. Ну, да на все царская воля.
Он пошел к себе на двор и увидел того же Никитина.
Дворянский сын быстро спешился и низко поклонился Петру.
– Государь-барюшка тебя к себе зовет. Наказал ехать не мешкая!
– Подожди немного. Испей меда с дороги. Мне только коня обрядят! Эй, Кряж!
Кряж выскочил и тотчас побежал по приказу Петра в конюшню, а старый Антон хлопотал подле Никитина, угощая его медом.
Петр, не заходя в терем, оделся и вышел снова к Никитину.
– Ну, едем!
Никитин вытер губы и встал.
– Что ж это не по обычаю, – улыбнулся Петр, – чару-то себе возьми! Чай, царский посол!
– Благодарствуй! – радостно ответил Никитин и тотчас спрятал серебряную с финифтью чашу в карман кафтана.
– Едем!
В сопровождении Кряжа они поскакали во дворец.
Царь встретил Петра ласково и сказал ему:
– Вот, чтобы ты не думал, будто я на тебя за Терентия гневен! Дело тебе государское поручаем! Артамон Сергеевич, растолкуй ему!
Матвеев тотчас стал объяснять Петру, что надобно.
Князья Урусов и Барятинский не ладят друг с другом. Так мирить их надо, а коли что, и согнать с места, кого он вздумает. На то ему грамота. За мятежниками следить и беспременно рубить их с казанским войском. Там его много.
– На тебя все надеемся, – окончил Матвеев, – что дальше Казани вора не пустишь!..
– Смотри, нам его самого привези! – улыбаясь, сказал царь.
Петр повалился царю в ноги и раз двадцать ударил лбом об пол.
– Милуешь и ласкаешь холопишку своего! – говорил он в волнении.
– Ну, ну, чего там! Ты нам порадей только, а мы тебя не оставим!..
Царь был к нему особо милостив и взял его с собой в терем. Там он сел с Матвеевым играть в шахматы, а Петр слушал ласковые речи царицы.
– Ты уедешь, князь Петр, – говорила она, – так накажи жене своей: пусть меня не забывает да чаще ездит, а то два дня как и глаз ко мне не казала. Попрекни ее!..
Князь Петр вернулся домой, и в доме Катерина тотчас подняла вой.
– Голубчик, голубь мой сизый, на кого ж ты меня покинешь и деток малых, – начала причитать она, – убьют тебя воры, злые крамольники!
– Петруша, сокол мой ясный, осиротеем мы без тебя! – потягивала старая княгиня.
Дети проснулись и заплакали тоже.
– Нишкни! – закричал наконец старый князь. – Довольно повыли! Глупые бабы, преглупые! Что он, на смерть едет, что ли? Царь-батюшка отличил его, радоваться надо, а они – на!
Петр незаметно от всех смахнул слезы с глаз и ласково сказал:
– Не вой, Катеринушка! Бог даст, вернусь, и еще порадуемся мы с тобой!
– Спать надо, а не выть в полночь-то, – заметил старый князь.
Все стихло. В доме заснули, вернее, притворились спящими, потому что ни старый князь с княгиней, ни Петр с Катериной не сомкнули глаз: одни думали свои думы, другие – миловались перед разлукой и утешали один другого. Не спал также и Кряж. Он знал, что ему не миновать ехать с Петром, и, пробравшись в девичью, в темных сенцах прощался с Лушкой.
Старый князь и радовался, и печалился об объезде сына. С одной стороны, это царское отличие, а с другой – вовсе опустеет дом их. Старший, Терентий, теперь словно и не сын ему, совсем откачнулся. Дочка любимая в монастырь ушла; Петр уедет – и, упаси Бог, вдруг убьют его, что тогда?..
При этой мысли он похолодел даже. Потом встал и начал молиться.
– А ну и я! – прошептала старая княгиня, осторожно спустилась с кровати и стала на колени рядом с мужем.
Она знала теперь все думы своего мужа и вместе с ним делила его грусть и опасения. Сироты они оба!..