VI. Присуха
– Чего ты? – спросил сурово Петр у своего стремянного, увидев на его лице широкую улыбку.
Это было с неделю спустя после описанного приключения.
Кряж замялся:
– Так, княже, ничего! Не серчай на холопишку! – И он подал ему стремя.
Петр вскочил на коня, оправился и медленно выехал за ворота в сопровождении своего стремянного, но говорить с ним на народе было негоже, и он молча ехал до своего полка, что стоял за Сивцевым оврагом, занимая собой как бы отдельную слободу.
Солдаты со своими женами и детьми жили по отдельным избам, а холостые жили в избах по трое и по четверо, ведя немудреное домовое хозяйство.
Князь проехал в полковничью избу и встретился там с Тугаевым. Они поцеловались.
– А на тебя ноне глядеть радостно, – сказал Тугаев.
– А что?
– Будто повеселел ты. Али радость какая? Может, нашлась…
Петр нахмурился и махнул рукой.
– Не вороши старого, Павел Ильич! – сказал он и снова улыбнулся. – Ты вот что тучею смотришь, ко мне не заглянешь. А намедни я к себе на охоту ездил, за тобой заглянул, ан говорят, ты с утра на своем аргамаке ускакал и слуг не взял.
Тугаев побледнел, а потом весь вспыхнул. Спустя мгновение он ответил:
– Не вороши и ты, Петр Михайлович! Мое впереди будет. Может, счастье великое, может, горе лютое. Как-нибудь спокаюсь тебе, а теперь скажи, – спросил он вдруг пониженным голосом, – ты в присуху веришь?
– С нами сила Господня! – перекрестился князь. – Да ведь ты женатый. Что ж тебе?
Тугаев побледнел и опустился на лавку.
– В том и горе мое, – прошептал он побелевшими губами.
Петр покачал головой.
– Слушай, – сказал он, – я басням этим всяким не верю, а все ж есть что-то чудное. У нас в Коломне такой ведун живет, Еремейкой звать. Он тебе, может, и снимет присуху, коли она наложена.
Тугаев вздрогнул, и глаза его сверкнули. Он быстро вскочил с лавки.
– В Коломне?
– Мой Кряж его знает. Хочешь, сведет?
– Князь, друже! – взмолился Тугаев. – Дай его мне на сегодня. Я к вечеру поеду!
Он весь дрожал от волнения. Петр хотел улыбнуться, но вспомнил свое приключение и только кивнул головой.
– Ладно, пошлю сегодня!
Тем временем солдаты собрались перед избой, и Петр должен был к ним выйти. Он поздоровался с кучей сермяг, зипунов и кафтанов и громко опросил всех, всем ли они довольны.
На этом и кончился смотр. Возвратившись домой, Петр позвал к себе Кряжа, наказал ему ехать к Тугаеву и служить, как ему, а потом спросил:
– Чего ж ты хмылился?
Кряж опять усмехнулся и потупился.
– Не будешь гневаться, княже?
– Ну? А что?
– Да девки тут, от Куракиных, меня к забору заманули. Такие ли затейницы!
Петр невольно покраснел.
– Ну?
– Все о тебе пытали. Нет ли у тебя зазнобы какой. Куда с тобой езжу, да как тебе княжна приглянулась, да не захочешь ли свидеться с ней, так я только бы им мигнул. Бесстыжие!! Пра!
Петр весело засмеялся и тряхнул русыми кудрями.
– И впрямь затейницы! – сказал он и прибавил: – Так поезжай к князю Павлу.
– В одночасье! – ответил Кряж, кланяясь и спиной идя к выходу.
Когда Кряж вышел, Петр лег на липовую скамью, положил на возглавие руки, на них закинул свою голову и задумался.
Присуха! Может, она и иное что, может, и никто не повинен в ней, а только есть она, окаянная. Ой, есть! Кажись, и в мыслях ничего такого не было, а вдруг прилучится, и засосет под сердцем, и из головы не идет, и томит, и дразнит… Что же это?.. Вот хоть бы с ним. Думал, кроме Анели, и в сердце никому места не хватит, глядь – княжна эта! И будто клин в голову; что дальше – то более!.. Она вдруг стала перед ним как живая, с разгоревшимся личиком, прикрывшись рукавом. Он улыбнулся своей грезе и томно прикрыл глаза. «Княжеской крови, благородного кореня, и зазора никакого нету», – думал он и улыбался.
Князь-то Куракин как его почтил!
Действительно, через день после приключения Петра на двор Теряевых въезжали вершники, и едва князь Михаил Теряев вышел, оповещенный, на крыльцо, как во двор уже въезжал князь Куракин.
На середине двора слез он с коня, а князь встретил его на нижней ступеньке крыльца и под руку помог ему подняться. Войдя в горницу, помолился Куракин, трижды поцеловался с князем, а потом повел свою речь:
– Приехал я, князь Михайло, до тебя, отблагодарить тебя, милостивца! – И с этими словами он поясно поклонился князю. Теряев даже смутился:
– Что ты, что ты, Иван Васильевич! Что я тебе такого сделал?
– Не говори! – перебил его князь. – Не ты, так сын твой моему роду великую услугу сделал. А кого за сына благодарить, как не отца родного!
– Который сын? – недоумевал князь, и Куракин рассказал ему всю историю с нападением и освобождением. Князь и рад был, и хмурился. Рад, что сын его такому родовитому князю услугу сделал; хмурился, что сам ничего не знал про это.
А Куракин попросил Петра позвать и лично ему в пояс кланялся.
Князь Теряев потом выговорил сыну, а тот только усмехнулся.
– Э, батюшка, – сказал он, – да стоило ли о таких малостях милость твою тревожить?..
Вспоминал про все про это Петр и улыбался шире и радостней.
И то, решил он под конец, повидаться с нею надо. Пусть Кряж девушкам скажет!..
По нынешним временам молодые люди годами видаются друг с другом, и медленно пробуждается в них чувство любви, побеждаемое нередко рассудком. Тогда же взгляда одного довольно было, чтобы загорелось сердце неугасимым огнем. Может, тому немало способствовала теремная жизнь и трудность увидеть девичье лицо, так же, как девушке увидеть мужчину.
Как бы то ни было, загорелось сердце и у Катерины, молодой княжны.
– Ай, Луша, – говорила она своей сенной девушке, – и раньше в иную пору о нем думала, а тут и из головы не идет. Все он да он!..
– Дело девичье! – смеясь, отвечала Луша. – Пожди, княжна, я тебе с ним встречу сделаю. Наш сад с их двором только тыном отделяется.
– Ай, что ты! Срамота-то какая!
– А какая срамота тут? Ему за честь будет! Опять и порухи нет тут никакой, не смерд он, а князь и царю самому известен. Погодя и косу расплетем княжне нашей, боярышне!
Катерина зарделась вся, как маков цвет.
– Ай, Луша, – прошептала она, – и хорошо, и страшно! Не иначе все это, как присуха злая!..
Луша только махнула рукой.
– Присуха! И сказала, боярышня моя! Присуха – коли силком, старик какой или урод, что ли, а князь Петр – гляди не наглядишься: молодец молодцом, что сокол ясный!