IV. Поворот на новое
Ладаном и нагаром от свеч пропитан весь воздух в покоях боярыни Морозовой. В моленной ее тихо, душно. Горят лампады и свечи перед иконами, курится ладан. Дневной свет едва пробивается сквозь тусклые стекла и борется с желтым светом свеч и лампад, отчего в молельной странное освещение. И в этой полутьме-полусвете, как изваянные, стоят коленопреклоненные фигуры женщин: то сама боярыня Морозова и инокини ее на послушании. Чуть слышно шепчут их губы молитвы, чуть слышно шумят листовицы в их руках, и время от времени раздается возглас:
– Оох, горе мне, грешнице!..
Наконец, после трех часов непрерывной молитвы мать-домочадица, Анна Амосова, поднялась с колен первая и, покрестившись, крадучись вышла из моленной.
Следом за ней, друг за другом, стали вставать с колен усердные инокини и выходить в смежную горницу, обращенную теперь в трапезную.
Последней поднялась Морозова. Прекрасное лицо ее было изнурено, на лбу выступил каплями пот; она подняла для крестного знамения руку и застонала от боли, но тотчас нахмурилась и насильно вытянула руки дважды.
В эту минуту к ней неслышно подошла старица Меланья.
– Феодора, почто страдаешь? – спросила она.
Морозова вздрогнула, оглянулась и тотчас ответила:
– Потрудиться хочу во славу Христа!
– Мало ли трудишься? – с упреком сказала Меланья.
– Пострадать хочу!
– Гордые мысли, суета! – строго остановила ее Меланья. – Захочет Господь и пошлет, а без его воли самой не след тащиться. Гордыня это! Вот и власяница твоя. На что?
Она указала рукой на рубаху.
Морозова потупилась:
– Я никому ее не казала. О ней не говорила. Коли видел кто, не моя вина. Не горжусь я этим!
Меланья покачала головой.
– А тело изодрано и гниет, и в крови!
– Мать Феодора, – сказала, входя, инокиня Марфа, – сестрица твоя Евдокия Прокофьевна прибыла.
– Сейчас!
Лицо Морозовой осветилось приветливой улыбкой. Она любила сестру, по мужу княгиню Урусову, и видела в ней свою верную ученицу и страстную заступницу.
Евдокия порывисто бросилась ей навстречу, преклонила колени и поцеловала ей руку; Морозова благословила ее, подняла и ласково поцеловала.
– Ну что, сестрица, что, желанная моя, с чем пришла?
– Плохие вести, сестрица! – ответила Евдокия. – Слышь, государь решил на этой люторке, дочери антихристовой, жениться. Нет теперь у тебя ни заступы, ни силы!
Морозова тихо улыбнулась:
– Благословил бы Господь венец мученический принять только!
– Я тебя теперь, сестрица, не оставлю! Так и сказала мужу своему. Пусть будет что будет!
– Ты?!
Лицо Морозовой озарилось неземным счастьем.
– Ты, моя пеночка, ты, моя голубица! Тебе ли искус такой?
– Я решила, решила! Ты только подкрепи меня, если малодушество выкажу!
Морозова страстно обняла сестру свою.
– Ну, пойдем теперь в трапезную! – сказала она. – Чай, истомились мои старицы.
Они вошли. В трапезной за столом в унылом молчании сидели инокини. Поодаль за особым столом, с Киприаном и Федором во главе, сидело несколько нищих.
– Кушайте, сестрицы, кушайте, милые! – сказала всем Морозова, а сама, взяв мису, пошла к столу нищих и стала оделять их пищей.
– Милостивица наша! Благодетельница! Мати убогих и сирых! – гнусили они на разные тоны, а Евдокия глядела на свою сестру и умилялась душой.
Морозова оделила нищую братию и сказала келейнице:
– Приведи, милая, мне Ивашу!
Она удалилась с поклоном и скоро вернулась с хорошеньким мальчиком лет десяти.
Морозова обняла его и жарко поцеловала.
– Ну что, мой птенчик, – нежно заговорила она, – хорошо почивал, миленький?
– Хорошо, матушка! – ответил Иваша. – Видел я во сне высокие хоромы да светлые. Вошел я туда, а меня некий светлый муж взял за руку и говорит: пойдем, Иваша, я покажу тебе такое ли чудесное! Тут я проснулся, и муж исчез.
Морозова упала перед ним на колени.
– Сын мой, Ивашечка, отчего мне такие сны не снятся?
– Потому душа у него ангельская! – наставительно сказала Меланья.
Морозова обнимала сына и не знала, как ласкать его, а Евдокия смотрела на него и говорила:
– Боже мой, Боже мой! Да как же мне не идти по следу твоему, сестрица! У тебя рай тут, боголепие, покой и тишина! О, не надо мне этих царских да боярских утех. Срам на миру!
Морозова кивнула ей головой и, не поднимаясь с пола, сказала:
– Близится час судный, сестрица! И там разберут, кто праведный, кто виновный. Недолго владычество антихриста. Пожди, протрубит труба ангельская, и все содрогнутся! Знамения Господни о том свидетельствуют, а им все гусельки да сопели!..
В трапезную вошел Терентий. Он истово помолился на иконы и потом поклонился всем.
Теперь у Морозовой он был свой человек. Дня не проходило, чтобы он не побывал у нее, принося с собой, как и Урусова, дворцовые новости. День он считал бы не в день, если бы не повидал боярыни, не послушал бы ее пылких речей, обличений, не отдохнул бы у нее душой.
– Всякому свой крест положен, – говорила ему боярыня, – тебе при царе быть надо, и ты не беги. В миру-то поди еще больше искуса. Бес-то тебя и так, и этак пытает, а ты борись!.. Ну, что жена твоя?
Терентий угрюмо махнул рукой.
Да, коли была бы промеж них любовь, может, он и уговорил бы ее, а теперь она его и не слушает, да и ему-то мерзко. Белится, румянится, что гроб повапленный.
Действительно, с женой он разошелся.
Она словно примирилась со своей горькой участью и что ни день ездила наверх, в царские терема. Там, сойдясь с царевнами, она без устали жаловалась на свою горькую долю, на свое соломенное вдовство.
Вскорости после размолвки с мужем приглянулся ей царский постельничий, Троекуров, сын боярина; перемигнулась она с ним раза два в царских сенях, а там, глядь, не побоялся он ни тына высокого, ни собак дворовых – и очутился в княжеском саду.
С той поры княгиня Дарья Васильевна и совсем мужа в покое оставила, не переставая всюду на него жаловаться.
А Терентий ничего не видел. Он весь отдался своему настроению, страстной натурой своей готовый сделаться фанатиком. Душа его чуяла, что скоро наступит роковой момент, и он трепетал в ожидании резкого перелома.
Любимая им когда-то Морозова, боготворимая теперь сподвижница – с одной стороны, а с другой – царь, обойденный Матвеевым и его племянницей, царь, разрешивший и потехи, и скоморохов, и машкеры, царь-никонианец, антихрист…
И Терентий трепетал.
Каждый день его наблюдательному уму являлись новые факты, свидетельствующие о близости катастрофы. Царь окружил себя потешниками да скоморохами, царь невесте своей позволил без покрывала ходить, царь все веселится, а речей наставительных уже не терпит, богоспасительных бесед не ведет.
Иосиф-патриарх, что скоморох, во всем ему угождает.
Клир весь с этим хитрым патриархом наговаривают царю на Морозову, на ее имение зубы точат, а царь того не видит и преклоняет к ним свое ухо.
Недавно сумрачный такой при всех боярах сказал:
– Слышь, наша боярыня Федосья Прокофьевна вслух хулит и нас, и патриархов! Укоротиться бы ей надобно!
Сжалось сердце Терентия при этих словах, и почувствовал он в них как бы раскаты приближающейся грозы.
«С тобою вместе на муку пойду!» – думал он, умиляясь при мысли о боярыне.
Князь Теряев сумрачно качал головой, глядя на сына, и однажды сказал ему:
– Не сносить тебе, Тереха, здесь своей головы! Есть у нас вотчина под Саратовом. Я царю скажу. Он тебя туда на воеводство посадит. Уезжай!..
– Не могу, батюшка, – твердо ответил ему Терентий, – мое место тут, и дело мое от Бога!
Князь вздохнул и только покачал головой.
«Что-то будет? – думал он. – Распалит царя глупостью своей. Эх, хоть бы опала мимо нас прошла!..»