III. Царские смотрины
Года не прошло еще со смерти царицы Марии Ильиничны, а государь уже удумал жениться. Второго марта 1669 года умерла царица, а в ноябре уже бирючи ездили по городу и объявляли царские смотрины, а по всем воеводствам были разосланы грамоты, чтобы девиц-красавиц везли в Москву для царева выбора.
Милославские, Голицыны и их сторонники собрались и говорили между собой:
– Позор и поношение! Года еще не минуло!.. Что делать? Концы нашему роду, – сказал Голицын, – ублюдок идет на смену. Сам Артамошка с немецкой нечистью!..
Старый Милославский покачал головой.
– Пожди еще каркать, князь. Умен Артамон Сергеевич, а и не с такими справлялися!
– Чего! – ответил боярин Стрешнев. – Коли тут дело в евойной племяннице. Она обошла царя. Ты думаешь, – вдруг разгорячился он, – смотрины будут? Как же! Так, одна видимость только! Царь эту Наташку берет, и все тут! Ну, а тогда уж нам…
– Ну, тоже, – усмехнувшись, ответил Соковнин, – а коли вдруг да покраше ее найдется, а с ей какая немочь приключится? Так ли, Илья Данилович?
Старик Милославский кивнул и проговорил:
– Что ж? Такое было с Всеволожской! Ну да там видно будет! Пока что, а теперь и мы с силой, – решительно сказал он, и все поняли, что надо бороться, надо отстаивать свое влияние при дворе против этого слетка, Матвеева.
Везде говор был о царских смотринах.
В терему дочери царя да его сестры шумели, словно пчелы в улье.
– Слышь, – шептались они, – государь облюбовал Матвееву племянницу, нам сверстницу. Вот умора! Сказывают, что ни день у них…
– Тсс… вы, глупые! – останавливали их тетки. – Не в том соблазн, что молода она, а не наших обычаев.
– Вот что! Слышь, и терема не будет!
– Ахти! Как же нам тогда?
– А так вот! Будет каждый мужчина глаза таращить. Кто хочешь, тот и сглазит, и болезнь напустит… Вот оно, милые, что страшно!..
И в тереме тоже готовились противиться царскому выбору.
А в Москву тем временем со всех концов ехали отцы и матери со своими дочерьми-невестами. Ехали и из ближних, и из дальних мест.
Петр, Соковнин и Голицыны уморились, по приказу царскому размещая всех на житье и следя за продовольствием их.
Много их понаехало в ту пору. До нас дошел список всех девиц, бывших на этом последнем в истории царском смотре.
Двадцать восьмого ноября вышел царский указ, и уже в то же число приехали: дочь Голохвастова, Оксинья; дочь Демлева, Марфа; дочь Викентьева, Вептилина; Анна Кобылина, Марфа Апрелева, Авдотья Ляпунова. А там каждый день приезжали новые и новые – вплоть до 17 апреля, и наехало, не считая московских невест, ни много ни мало как шестьдесят – шесть девиц!.. Одной из последних привезли дочь Ивана Беляева, Авдотью. Привез ее дядя, Иван Жихарев, и сказывают, что красоты эта Авдотья была неописуемой: рослая, крепкая и лицом что ясный месяц. Нравом весела и приветлива…
Что ни день, государь ходил и осматривал невест. Все они были красавицы на подбор, но ни одна не казалась ему краше Натальи Кирилловны. Видел он ее теперь и в богатом уборе, и в домашнем, заходил нечаянно и в светлицу, когда все привезены были на верх.
– Эх, трудное дело царское, – говорил он Петру полусмеясь. – Ты вон какую невесту, что сокол голубку, с лету убил, а мне все голову морочат!
– Нет краше Натальи Кирилловны! – отвечал ему Петр.
– Вот-вот! – радостно соглашался государь. – Я и сам так же мыслю. Завтра погляжу еще, да и будет!..
И на 18 апреля он устроил последние смотрины. В этот раз увидел он и Беляеву, что привезли только накануне, и не мог не признать за ней достоинств будущей царицы.
– Их и взять на верх. Авдотью Беляеву да Наталью Нарышкину, – решил царь, – а остальные и по домам ехать могут.
Смотрины кончились.
Выбранными остались только две, и никто не знал окончательного решения царя.
– Теперь во дворце страх что идет, – смеясь, говорил на другой день Петр, когда после трапезы мужчины сидели еще за вином.
– Жихарев-то этот уже у Милославских в руках, – сказал князь Куракин, – в силу войдет!
– Коли Авдотья в царицы выйдет!
– Красива! – сказал Петр.
Теряев мотнул головой.
– Зато за Натальей стоит Артамон Сергеевич. Не захочет царь его обидеть!
– Всем тогда погибель будет! – мрачно сказал Терентий.
– Это почему?
Терентий метнул вспыхнувшим взором на всех и угрюмо сказал:
– Потому что и теперь поганства у нас много, а тогда вовсе опоганимся. Слышь, у него комедии на дому строят, скоморохами дом полон, а церковь немцами (тьфу!) списана! Сам-то на выкресте женат, на Гамильтонше… Знаем, куда гнет слуга антихриста!
Князь Теряев замахал руками:
– Цыц! Замолчи, глупый ты человек! Ах, голова неразумная! Ты знаешь, как нонче царь таких речей не жалует.
Петр укоризненно взглянул на брата:
– Неразумное говоришь, Терентий! В землях заморских лучше нашего живут, и нет греха взять у них хорошего!
– Ради отречения от Христа! Вот-вот, – почти закричал Терентий, – все вы скоро души дьяволу продадите!
– Очнись, Терентий! – закричал отец.
– Давно очнуться надо, да силы нет! – горько ответил Терентий и вышел из горницы.
– Порченый! – скорбно произнес князь Теряев.
Князь Куракин сочувственно взглянул на него.
– Все Морозова строит! – сказал он. – У себя монастырь завела, Аввакумова послушница! Всюду мутит только!
В эту минуту в горницу вошел Кряж и обратился к Петру:
– Государь, за тобой от царя засыла. На верх зовет!
Петр быстро вышел из-за стола, переоделся и в тот же час скакал во дворец. Царь ждал его в своем покое для дел. Он был мрачен.
– Вот, – заговорил он гневно, ударяя рукой по столу, на котором лежали какие-то исписанные листы, – началось уже! На тебе! Вот два подметных письма, Хитрово мне их подал. Нашли в сенях, а другое на сенных дверях в шатерной палате. И такие ли письма скаредные да похабные! И на мою честь, и на память жены упокойницы! Господи, зла сколько в людях этих!
Царь помолчал, а потом поднял голову и сказал:
– Вот для чего звал тебя. Возьми сейчас боярина Хитрово да Шереметева, и идите к этому Жихареву, дядьке Авдотьи, сыск у него сделайте, а потом в приказ возьмите. Не иначе, думаю, как он эти письма писал! Потом мне скажешь!
Петр поклонился и тотчас пошел искать бояр, чтобы ехать с ними по душу Жихарева.
«Истинно, что началось, – думал он, – однако и корысть немалая: с царем породниться. Ну да ин! Сами себе яму вырыли! Теперь Милославским уж не подняться. Я постою за Артамона Сергеевича!» – и он даже засмеялся от предвкушения победы над Милославскими.
Началось страшное сыскное дело. У бедняги Жихарева при обыске по всему нашли травы и стали его пытать и мучить на все лады, доискиваясь правды о письмах и о зельях.
Жихарев оговорил рейтара Вологжанина. Тот указал на Смолянина с племянником.
Все от писем отказались, а передавали речи Жихарева, будто его племянница на верх взята «и тем похвалялся много».
Захватили заодно двух писцов приказных, доктора Данило, жида, и без счета холопов. Царь следил за ходом дела и был мрачнее ночи.
Петр не выходил из застенка, чуть не через час донося царю о новых и новых показаниях.
Возвращаясь домой, он говорил отцу и брату:
– Конец теперь Милославским! Государь чует, откуда ветер дует. Слышь, Авдотью уже с верху отправили, одна Наталья Кирилловна осталась. За ней сила. Быть ей женой государя, нашей царицей…