XVI. Крутая расправа
Мирон с Панфилом, едва только начались беспорядки, прямо двинулись ко двору боярина Матюшкина. Их сопровождала огромная толпа гультяев.
Не доходя до двора Матюшкина, Мирон остановился и сказал:
– Братцы, тут нас для этого пса много. Пущай половина идет на Разбойный приказ да колодников выпустит, а я тем временем боярина прощупаю, а добро делить потом приходите!
Толпа с гулом разделилась на две части, и одна двинулась на Разбойный приказ, это ненавистное всем, проклятое место, а другие, во главе с Мироном, на двор Матюшкина.
Боярин, ничего не подозревая, медленно прохлаждался за обедом и тянул вторую ендову меда, когда в горницу вбежал испуганный отрок.
– Боярин, – закричал он, – ты тут сидишь, а в Москве бунт! Народ, вишь, к тебе валит. Беда!
Боярин даже поперхнулся медом и вскочил с лавки. Босой, распоясанный, бросился он в терем, прямо к жене, и закричал:
– Матушка, Лукерьюшка, спасай меня от воров! – и с этими словами лег на кровать, прикрывшись перинами, но перина вздулась горой, и за версту можно было догадаться, что здесь спрятался человек. Он соскочил с постели и полез под кровать.
– Закидай меня какой рухлядью, – прохрипел он оттуда.
Лукерья Даниловна заметалась по тесной горнице!
А двор уже заняли гультяи. Мирон и Панфил с несколькими молодцами ворвались в хоромы и яростно шарили по всем углам, ища боярина.
– И куда ему деться, собачьему сыну? – рычал Мирон, перебегая из горницы в горницу.
– Пройдем наверх, – предложил Панфил, и они бросились по лестнице в терем.
– Куда вам? Чего вам? – закричала, загораживая им дорогу, толстая баба в повойнике.
– Пусти, Лукерья Даниловна, – сказал ей Панфил и шепнул Мирону:
– Беспременно тут.
Мирон рванулся вперед. Боярыня вцепилась в его бороду. Мирон с яростью толкнул ее в грудь, и она отлетела от него, сделала несколько скачков, грузно упала, ударилась виском об угол железного сундука и обмерла, заливая пол кровью. Мирон бросился к постели, сорвал полог, сбросил перины и, не найдя боярина, стал смотреть по углам. В это время Панфил заглянул под кровать и радостно закричал:
– Здесь он! Здесь!
Мирон нагнулся тоже и увидел ничком лежавшего боярина.
– Эй, ты, волчья сыть, – закричал он, – вылезай честью! – Боярин не шевелился. Мирон повторил оклик и потом сказал Панфилу: – Тащи его!
Панфил тотчас нагнулся и ухватил боярина за ноги.
– Егор Саввич, – заговорил он насмешливо, – вылезай, пожалуйста, девки тебя давно уж ждут! – И он потянул боярина за ноги, но боярин ухватился за ножки тяжелой кровати, и она потащилась вместе с ним.
– Ишь, песий сын! – проговорил Панфил. – И тут кочевряжится. А ну, я ж тебя! – И он освободил одну руку, уперся ею в дубовую кровать, а другой с такой силой рванул боярина за ногу, что тот до половины выкатился из-под кровати. Лицо его ударилось о ножку и окровавилось.
– Не хотел честью, пес! – сказал Панфил с укоризной.
Боярин лежал недвижим.
– Вали его на себя, – сказал Мирон, – и тащи к девкам.
Взвалить семипудовую тушу боярина себе на плечи для Панфила не представляло никакого затруднения. Он ухватил его за руку и за ногу, крякнул, вскинул себе на плечо, как мешок, и поволок вниз по лестнице. Мирон пошел за ним следом, а Лукерья Даниловна, не приходя в сознание, лежала на полу с проломленной головой.
Тем временем гультяи, ворвавшись в погреб, с жадностью пили мед и пиво и пьяные выбегали на двор снова. Мирон с Панфилом перешли двор, сад и подошли к одинокой бане, где когда-то томилась Акулька. Сильным ударом чекана22 Мирон сбил замок и, распахнув дверь, вошел в просторную горницу. Четыре девушки при их входе испуганно забились у гол.
– Уф! – сказал Панфил, опуская на землю боярина.
Мирон обратился к девушкам и сказал:
– Не бойтесь, милые! Не обидчики мы вам! Принесли мы вам в подарочек боярина, чтобы с ним за ваши слезы рассчитаться!
– А вы сами кто? – спросила одна из девушек.
– А мы вольные люди; тоже счет с боярином имеем. Так вот и привели его сюда, чтобы со всяким посчитаться можно было.
Девушки оправились и вышли из угла, пугливо смотря на огромную тушу недвижно лежащего боярина.
– Сбегай-ка, Панфил, за водой, – сказал Мирон, – да заодно достань прутьев с батогами, угольев, ежели найдешь, а то просто веников пару!
Панфил ушел, а Мирон остановился над боярином и со злобной радостью смотрел на него.
– Сократился, – прошептала одна из девушек, – довольно насильничал над нами, срамник!
– Давно вы у него? – спросил Мирон.
– Шестой месяц! – ответила одна.
– Четвертый месяц! – ответила другая.
– А я уж год, как мучаюсь! – сказала третья, а четвертая только пронзительно завыла от обиды и горя.
И полились их жалобные рассказы. У всех у них была одна история с Акулиной. Так же их взяли в застенок, а из застенка перевели сюда.
– Не сдается которая, ту секут. Вона одну, рассказывают, насмерть засек, разбойник!
Мирон вздрогнул и сказал:
– Это была моя полюбовница!
– Горемычный ты! – воскликнула одна из несчастных.
Мирон усмехнулся.
– Теперь он горемычный! – и ткнул боярина ногой в бок.
Тот давно очнулся, но нарочно не двигался и сдерживал дыхание, слушая эти разговоры и думая о своей горькой участи.
От толчка в бок он простонал.
Мирон обрадовался и нагнулся.
– А, боярин, прочухался?
В это время вошел Панфил с пучком розог, несколькими плетьми и пачкой веников, за ним следом вошло несколько холопов.
– На боярскую расправу поглядеть! – сказали они просительно.
– Что же, можно! – усмехнулся Мирон и снова толкнул боярина. – Ну-ка, поворачивайся, что ли! Братцы, – сказал он холопам, – скиньте-ка с него рубашку!
Холопы бросились и в один миг сдернули с него рубаху.
Мирон роздал девушкам кому плеть, кому розгу и сказал:
– Считайтесь с ним, а я опосля!
Девушки пришли в неистовство. Они вспоминали лихому боярину все свои обиды и хлестали его нещадно под прибаутки холопов, а Мирон тем временем разжигал веники.
– А это тебе за Акульку! – сказал он, когда девушки устали хлестать, и начал водить пылающим веником по истерзанной спине боярина. Тот лишился чувств, но от этой адской боли очнулся, закричал не своим голосом и снова лишился чувств.
– Не нравится! – усмехнулся Мирон.
– Пусти-ка и меня! – сказал Панфил и, ухватив ус боярина, вырвал его с мясом.
Девушки побледнели от ужаса и с криком выбежали из бани. Холопы оторопели, и только Панфил с Мироном продолжали свою дикую расправу, радуясь каждому стону, вырывающемуся из полурастерзанного тела боярина.
Когда они оставили его, тело Митюшкина представляло кровавую обугленную гору, в которой не было даже признака человеческого.
Панфил и Мирон вышли мрачные, торжественные и, миновав двор с бушующими гультяями, вышли на улицу.
Им навстречу бежала толпа; среди всякого сброда виднелись то тут, то там страшные лица колодников.
Несколько человек, составлявших ядро толпы, высоко поднимали на палке отрубленную голову и кричали:
– Со всеми так будет! Ладно, поиграли нами, пошутим и мы!
– Берегись, спесь боярская!
Мирон взглянул на отрубленную голову и узнал в ней голову дьяка.
– Всем один конец, это верно! – произнес он злобно.
– Эй, вы! Куда ж теперь идти хотите? – закричал он толпе.
Толпа остановилась. Многие узнали в нем своего вожака и закричали:
– Куда поведешь нас! Мы за тобой!
– Тогда к Шорину!
– К Шорину! К Шорину!
– Гайда, ребята!
В это время со стороны города подбежала ватага.
– Братцы! – закричали они. – Бежим на площадь! Там от царя гонец!
– На площадь!
– От царя гонец!
Голова Травкина, сброшенная с палки, полетела на землю и глухо ударилась.
Толпа ринулась по улицам, давя и толкая друг друга, прямо на Красную площадь.
Мирон с Панфилом медленно шли позади.
– Не улестил бы народ он только, – озабоченно говорил Мирон.
По дороге встречались отдельные ватаги; они присоединялись к толпе и текли на площадь, как лавина.