Глава II
Жить в доме Дианы становилось все невыносимее для Стального Тела. Физическое влечение к этой женщине у него заметно угасло, в то время как началась тоска по утраченной свободе, по семье Дэрош, сделавшейся для него родной, но, главное, по Элизе, к которой он испытывал сильное чувство чистой любви.
В описываемое утро он вошел в кабинет Дианы и застал ее в тот момент, когда она поспешно прятала в письменный стол какие-то бумаги и фотографии.
– Это что за портреты? – спросил он.
Диана искусно скрыла свое замешательство и, не отвечая на вопрос, переменила разговор:
– Что такое с тобой делается, мой милый? Я с некоторых пор замечаю, что ты не в своей тарелке.
– Нет, я ничего. Как всегда.
– Ну что ты говоришь! Ведь я же вижу.
– Мне скучно.
– Скучно? Со мной, с любимой женщиной – скучно?
– Я измучился от этой жизни – жизни зверя в клетке. Это невыносимо!
– Потерпи еще неделю.
– Как! Еще целую неделю на привязи, взаперти! Нет, я не могу.
Он проговорил это очень резким тоном. Она обиделась и испугалась.
При мысли, что он может ее покинуть, сердце сильно забилось у нее в груди. На глазах выступили слезы.
Однако она пересилила минутную слабость и ответила ему не менее резко.
– Повторяю, я не могу так жить! – с раздражением воскликнул Стальное Тело. – Опротивели мне эти вечные тайны. Каждый день ты ведешь беседы с какими-то подозрительными личностями самого отвратительного вида…
– А тебе какое дело? – возразила она, в свою очередь повышая тон.
– Я желаю знать, что это за люди. Кто, например, этот старый франт, вышедший сейчас отсюда гордым петухом, задрав голову?
– Да не ревнуешь ли ты?
Она засмеялась деланным смехом.
– Вовсе нет. Но я все-таки хочу знать, как его зовут.
При других условиях Диана нашлась бы, что ответить, придумала бы какое-нибудь правдоподобное объяснение; но ввиду того, что он проявлял такую настойчивость, она решила дать ему резкий отпор:
– А если я не желаю говорить?
– Отлично. В таком случае и я заведу тайны от тебя.
– А, так! Понимаю, чего ты добиваешься. Тебя уже тянет опять к этой проклятой семейке Дэрош… К этой твоей противной кукле Элизе… Не играй со мной, миленький, в эту игру; она для тебя опасна.
– Ты что же это – вздумала меня пугать?.. Ха-ха-ха!.. Она мне угрожает!..
Разговор принимал все более и более бурный характер.
– Значит, ты еще не забыл этой Элизы! – в бешенстве кричала Диана. – Хорошо же. Она и ее родители обречены на смерть. Так и знай. Моя ненависть к ним еще сильнее моей любви к тебе. Я сейчас просила тебя подождать еще неделю. Это потому, что до приведения приговора в исполнение осталась ровно неделя. Этот приговор я вынесла безапелляционно. Понимаешь, безапелляционно!.. Можешь теперь разыскать их, предупредить. Все равно. Уже поздно!
Она размахивала руками, упиваясь собственными словами, и очень походила на фурию.
Первый раз в жизни ковбой узнал, что такое страх.
Он испугался.
Не за себя – он не способен был испытывать страх, – но за супругов Дэрош, за Элизу, за тех, к кому он был так нежно и глубоко привязан.
Он понял, что ему необходимо немедленно узнать адские намерения Дианы. Но он знал, что она не скажет ему больше ни единого слова.
Что делать?
Быстрее молнии в его голове пронеслась мысль, которую он решил осуществить во что бы то ни стало.
Сделав неимоверное усилие, он подавил кипевшее в нем бешенство. Пожимая плечами, он уставился на Диану своими серыми, стальными глазами и мягко проговорил:
– Это очень глупо, мой друг, если ты думаешь, что я все еще интересуюсь монмартрскими фермерами. Я с самого приезда в Европу не видел их, и у меня даже нет желания их увидеть. Правда, к Элизе во мне зарождалась симпатия, но эту симпатию заглушила моя любовь к тебе.
– Правда? – спросила Диана.
Она успокоилась так же быстро, как и вышла из себя.
– Правда.
– Поклянись мне своей любовью.
– Клянусь тебе своей любовью, – сказал ковбой, подумав, что честью он не решился бы поклясться.
Добрые отношения восстановились.
Они отобедали, как всегда, вдвоем, а вечером ездили кататься верхом.
Стальное Тело всячески старался, чтобы Диана забыла про утреннюю размолвку.
Внешне спокойный, он все время думал об опасности, грозившей семье Дэрош, и подготовил план своих будущих действий.
Стальное Тело был уверен, что в письменном столе Дианы скрыта разгадка ее намеков на близкую гибель семьи Дэрош. Поэтому он решил пробраться утром в спальню Дианы, смежную с его комнатой, вынуть потихоньку ключи из ящика, в который она их клала на ночь, и обыскать письменный стол.
Это он и исполнил. Словно опытный вор, прокрался он в девять часов утра в спальню Дианы, достал ключи, прошел в кабинет, отпер письменный стол и просмотрел там все бумаги.
Изумлению его не было границ, когда на фотографиях он узнал утреннего посетителя.
С чувством глубокого отвращения он положил их обратно в конверт.
– Нечего сказать, хорошие знакомые у Дианы! – подумал он.
Тут же он нашел чековую книжку и на последнем талоне прочел фамилию графа Шамбержо.
– Черт побери! Это он и есть – тот, кто изображен на карточке. Для чего Диана выдала ему чек на целый миллион? Не понимаю.
Бумаги были сложены пачками в отдельные папки с надписями: «Дело Шамбержо», «Дело сыщика Пенвена», «Дело Дэроша»…
Первые две пачки он только быстро перелистал, зато стал внимательно читать бумаги Дэроша.
С первых же строк он оцепенел от охватившей его злости и страшно побледнел.
– Каково бесстыдство!.. Какова гнусность!.. – шептал он. – Диана – олицетворение преступности. Дальше по этому пути идти некуда. И такую женщину я любил! Да меня повесить мало… Ах… ее следовало бы сейчас же задушить, как ядовитую гадину, чтобы избавить от нее мир.
Прочитав еще несколько страниц, он приложил руку к сердцу и воскликнул не своим голосом:
– Элиза!.. Замышляется покушение на Элизу!.. Ну нет, змея, ты шутишь. Этому не бывать.
Одиннадцать часов – нужно было спешить.
Стальное Тело торопливо завернул бумаги и карточки в газетный лист, запер стол, положил ключи в карман и, никем не замеченный, вышел из особняка Дианы.
А та, только что проснувшись, как раз в эту минуту звонила горничной – помогать одеваться.
