Глава 11
«Что за странное название Волотова́?» – заинтересовалась княгиня, и Ефим предложил ей наведаться к Пелагее, которая старше всех и помнит многое.
Новые и старые дома мало чем отличались. У совсем старых только верхушки соломенных крыш были тронуты гнилью. Немощёную улицу с покосившимися воротами оживляли копошащиеся куры и лающие собаки… Будто бы прочитал опасения княгини Ефим:
– Хорошо, что день солнечный. Осенью тут карета архиерея утопла в грязи: всем миром вытаскивали.
Раздавались редкие в этих местах звуки движущейся коляски – любопытная ребятня высыпала на улицу. Княгиня сожалела, что у неё уже закончились баранки, взятые для угощения.
– А что там за дерево такое странное?
Три ствола вытянулись вверх, как родные братья одной матери. Один из них был повреждён молнией, и на сломанной верхушке свили гнездо аисты. Уходящее солнце играло лучами на их белом оперении.
– Ну да, все дивятся: три ствола из одного места вверх! Ваша Светлость, черёмуха это. Там дом Пелагеи и есть, – вздохнул Ефим.
– Черёмуха? Это вроде ягода? И какая она на вкус?
– Не пробовали? Жаль. Вы всё к заморским ягодам привыкшие. А наши-то вкусом побогаче будут.
– И как же ягоды сорвать, ежели черёмуха такая высокая? – спросила княгиня, когда они уже подъехали к дому.
– Это тока у Пелагеи такая, с колокольню, – почему-то шёпотом ответил Ефим. – Дерево колдовское. И Пелагея из этих… Не бойтесь, никому зла не делала и Вас не тронет. А я поопасаюсь. Не простая она знахарка, наскрозь человека зрит. Вы-то – чистая душа, а у меня грехов с телегу. А она могёт всё прознать. Ну её к лешему!
Ефим постучал – ворота вмиг открылись: будто хозяйка стояла за ними. Непонятного возраста женщина была одета во всё чёрное, но голову покрывала шаль с алыми, как кровь, розами.
– Не глухая, слышу. И ведаю.
– Добрый Вам день, – робко произнесла княгиня.
– Ты с барыней-то попочтительней, – увещевал ведунью Ефим.
– А кого Пелагея хаила? Коли мне кто не угоден, так я без грубостей обхожусь, – ухмыльнулась ворожея. – Злом за зло не воздаю. Откуда вред, туда и нелюбовь.
Зыркнув на Ефима, Пелагея погасила искры в глазах, затуманила их сизой поволокой, мягко обратилась к гостье:
– Чую, оторопели. А ведь не из робкого десятка. И не из тех, кто с короной. Вы как рыба озёрная: всё в водовороты заглянуть тянет, – и повела рукой в сторону крыльца.
Княгиня под пристальным взглядом сделала шаг, другой – чувствовала: Пелагея видит её всю, будто она без одежды. Но платье её зашуршало, напомнив о своём присутствии. Ворожея продолжала рассматривать гостью:
– Да смелее ступайте, голубушка. Ангелам, входящим в дом, я всегда рада, – а перед носом Ефима одним махом закрыла дверь.
Вошли – сразу окутал запах сорванных трав: повсюду свисали связки корней, соцветий, лесных ягод в полотняных мешочках. Печь, стол, два табурета, скамья-лежанка да полка с горшками. «Ей, наверное, больше ничего и не надо», – подумала Ирина с чувством неожиданной для неё зависти этой уютной простоте.
Пелагея, приветливо улыбнувшись, молвила:
– У меня скромно, да не бедно.
При этих словах Пелагея ловко подцепила ухватом из печки чугунок. Огня не было видно, печь не топилась, но после того, как хозяйка отодвинула крышку, из чугунка пошёл сизый ароматный пар, который стал стекать вниз, на земляной, устланный соломой пол.
– Это чтоб твоим ножкам тепло было. Я-то привычная, а на земляном полу и летом зябко. Присядь, голубушка.
Княгиня ощутила, что и впрямь её ногам до сих пор было холодно. Увлечённая всем увиденным, она не заметила этого.
Пелагея обратилась на «ты». Ирину Ивановну это нисколько не задело: в таком обращении – луч доверия. Присели на табуретки.
– Чую, не надобно тебе ни зелье приворотное, ни снадобье от сглаза, ни от вражды, от козней людских. Почто ко мне наведалась?
– Говорят, только Вы знаете про места эти чудесные, откуда название – Волотова.
– Не так я стара, чтоб помнить, чего не при мне было. Но мать моя, ведунья, да и другие люди баяли: в стародавние времена жили тут богатыри: на древнем русском наречии «во́лоты»…
Пелагея устремила взгляд куда-то за пределы своего жилища, продолжила:
– Волотова – укромное пристанище средь дремучих лесов наших для во́лотов, то бишь богатырей… И когда они уходили в мир иной, то и хоронили их подобающе: курганы насыпали, вон их и ныне видать вкруг села. А когда пришло христианство, сносили языческие святилища. Так ведь диковинка: церкви возводят аккурат на руинах капищ, потому как с незапамятных времён они были родниками силы недюжинной. Вот и здесь деревянная церквушка на месте святилища бога Велеса стояла. Это потом уже Николай Петрович, сын генерала Румянцева, удумал поставить здесь каменную церковь. Все тогда дивились, почто церквушку барин учудил строить не в Гомеле, а в Волотове. Так тут всё чудом навеяно вдоль и поперёк… Освятили церковь в честь Николая Чудотворца…
Княгиня, продолжая осматривать жилище, увешанное пучками трав, произнесла:
– Ох и горькие эти травяные отвары!
– Слава владыке, что горькими врачеваниями даёт нам насладиться здравием! Травяные настои силу и радость дают. Сейчас угощу, – предложила было знахарка, но княгиня повела рукой: отказалась. – Неволить не буду. Все разумеют, что травы от земли и солнца силы берут. А мне мнится, они впитали песни косарей и жниц. Вроде и печали в них много. Но родились песни в труде, такмо сила в них превеликая. Я это чую, – отпив зелье из глиняной кружки, Пелагея продолжила: – Отвар какой затеваю, тоже пою. А коли зима кругом, а я вдохну пах цветов луговых – песня так и льётся.
Ворожея вдруг встала, раскинула руками шаль – алые цветы замерцали, будто травы ожили. Пелагея отступила на шаг, оказалась напротив окна, вдруг спросила:
– Вот сколько мне зим-лет, смогёшь сказать, Ваша Светлость?
Лёгким движением развязала ленточку сзади головы – волосы рассыпались по плечам, заискрились – будто звёздочки с неба запутались в её иссиня-чёрных завитках, лишённых и намёка на седину… В сияющем обрамлении не стало видно лица, только глаза светились…
Потом всё померкло: Пелагея присела, вернула шаль на голову, вздохнула.
– Молодая была, красивая: глаза цвета омута – то иссиня-синие, то болотно-зелёные; губы – спелая малина, брови горностаевы. Сказывали, не мог земной человек быть отцом такой красоты. Мол, зачала её мать от царя лесного, потомка во́лота. А на расспросы мать лукаво отвечала: «Завидно? А кто вам не велит попытать своего счастья, забрюхатить от месяца ясного? Только не обожгитесь!»
Княгиня сидела притихшая, оторопевшая: столько всего нового, сокровенного. «В Петербурге много загадок – оно и понятно, город большой, что ни дворец – тайна, и не одна. А тут: просто природа, лес и свои загадки…» Пелагея продолжила:
– Выросла я гордой и недоступной: глянуть желали многие, за сто вёрст женихи приезжали, да только подойти боялись. Вот и ходила дикой рысью по чащам лесным без опаски. Но раз встретила молодого статного охотника, вспыхнула, воспылала к нему любовью безмерной. Стояли мы насупротив друг друга и думу думали. Первый заговорил он: «Люб я тебе? И ты мне ох как люба. Да только разве ж ты променяешь владения свои лесные на семью такую, как у всех? То-то и оно. Не созданы птицы вольные и звери лесные в клетках на привязи жить. Ты – царица лесная, вот и оставайся такой». Сказал, как проклял. Я с тех пор ни о каком замужестве не помышляю, всё с травами да цветами, с кустами да деревьями беседу веду. Они понимают меня, я – их…
Ирина Ивановна ощутила, что ворожея коснулась и её сокровенных мыслей, переживаний. Вот и чаю она не испила, а будто из одной чаши хлебнула зелья некоего, которое сблизило её, сроднило с этой чародейкой.
