Глава 5
Однако вскоре Фёдору Ивановичу спешно пришлось ехать совсем в ином направлении: из Берлина пришло известие о плохом самочувствии матери…
Графиня Елизавета Алексеевна Паскевич, светлейшая княгиня Варшавская, скончалась в Берлине 30 апреля 1856 года от воспаления лёгких на руках сына и дочери Лобановой-Ростовской. Её похоронили рядом с мужем в селе Ивановском в Польше. (В 1889 году останки Елизаветы Алексеевны и её супруга фельдмаршала Ивана Фёдоровича были перезахоронены в семейной усыпальнице князей Паскевичей, выстроенной сыном в Гомеле.)
«Воспаление лёгких? Не думаю, что в этом истинная причина… Скорее, это следствие тоски. Елизавета Алексеевна искренне любила своего супруга и ненадолго его пережила», – такое объяснение скорого ухода Елизаветы Алексеевны в мир иной находила Ирина Ивановна.
Боль утраты родного человека Ирине Ивановне была уже хорошо знакома: спустя год после её свадьбы умер от холеры горячо любимый отец. Её, как и других родственников, не подпускали к Ивану Илларионовичу, опасаясь заражения.
Приехавшему после похорон матери из Берлина супругу Ирина Ивановна поспешила высказать самые сердечные слова для утешения. Потерявший почти в одночасье родителей, Фёдор Иванович проявил подобающую воинскому чину стойкость. И всё же с заметной дрожью в голосе произнёс: «Если бы не Вы, душа моя, Иринушка…»
Они продолжили сборы к поездке в гомельское имение, как вдруг…
Сообщение из Парижа о смерти матери Ирины Ивановны было подобно и грозе, и молнии средь майского неба: ведь Александре Кирилловне едва исполнилось тридцать восемь лет.
Ещё недавно, в 1854 году после смерти супруга, Александра Кирилловна рассеянно принимала соболезнования: она считала себя вправе быть счастливой и дальше. В тридцать шесть лет уехав в столицу Франции в расцвете красоты и здоровья, она была полна самых радужных надежд. Несметное богатство Воронцовых-Дашковых позволило вести праздный и роскошный образ жизни. В Париже и повстречала её любовь, страстная, ослепительная и безрассудная… Ко всеобщему изумлению, через год Александра Воронцова-Дашкова стала женой француза – доктора медицины барона де Пуайи…
«Отчего она так рано ушла из жизни? Отчего причины её ранней смерти остались невыясненными?» – эти горькие вопросы лишили Ирину Ивановну сна.
– «В Париже окончила свои дни светская львица с добрым сердцем и загадочной судьбой…» – вдруг прочёл в одной из газет Фёдор Иванович. – Как верно… Тактично и благородно… Хотя… Вы слышали: её второй супруг был аферист – кажется, игрок, – отбирал у неё деньги и бриллианты.
Ирина Ивановна закрыла лицо руками, её плечи судорожно задрожали. Фёдор Иванович, поругав себя за бестактность, поспешил взять супругу за руки, поцеловав, произнёс извиняющимся тоном:
– Mon cher amie (мой дорогой друг), чем я могу утешить Вас?
Они сели у камина: его разжигали каждый день, ведь май не дал желанного тепла. «Ещё только май. А високосный год принёс третью смерть в наш дом!» – подумала Ирина Ивановна, глядя воспалёнными от слёз глазами на угольки в камине.
Веря в могущество слова, княгиня вдруг ощутила, что ей трудно подобрать нужные слова:
– Mon ami, прошу Вас: не верьте сплетням о моей матери, она того не заслуживает… Она из тех, о ком французы говорят: «Forte et tendre» («сильная и нежная»). Да, у этой «светской львицы» было очень чуткое сердце. Я Вам расскажу лишь об одном случае. Мне было тогда всего два года. Конечно, мой рассказ – это то, что я услышала от маман гораздо позже… Вы хорошо знаете: Пушкин часто бывал в нашем доме, любил заглядывать на балы. И вот 10 февраля 1837 года маман, катаясь, встретила сначала поэта, ехавшего на острова с Данзасом, потом увидала направлявшихся туда же Дантеса с д’Аршиаком. Её сердце почуяло страшное, будто кто-то подсказал ей: «Это неспроста, быть несчастью!» Я потом не раз замечала: её сердце – вещун. Маман бросилась домой, стала просить мужа что-то сделать. Она бормотала в отчаянии: «Куда послать? Кого предупредить, чтобы не случился поединок?! С Пушкиным непременно произойдёт несчастье!» Папенька хотел охладить её волнение, резко ответил, что она слишком молода, чтобы понимать в вопросах мужской чести… Она потом говорила, что эта дуэль у Чёрной речки осталась в её памяти как самый чёрный день в её судьбе… Вспоминая Пушкина, всякий раз она плакала по поэту, как по родственнику. А ведь у них действительно были родственные души…
