Глава 7
Чутко прислушиваясь к тому, о чём повествовал супруг, Ирина Ивановна поняла, что память настраивает его на беседу о дорогих ему людях.
Фёдор Иванович продолжил свои рассуждения:
– Думаю, Вы тоже будете восхищены богиней Мира в честь трёх мирных договоров, подписанных деятелями рода Румянцевых. Николай Петрович Румянцев заказал её итальянскому скульптору Антонио Канова.
– Так Румянцевы её не забрали? – удивилась Ирина Ивановна.
– Поясню. Николай Румянцев похоронить себя завещал в своём любимом городе, в Петропавловском соборе, что рядом со дворцом. Его покой и охраняет эта бронзовая копия богини… Вообще канцлер завещал Гомель брату Сергею. Но тот был занят реформами в своём подмосковном селе Троицком, влез в долги… В итоге казна приобрела ставший очень красивым Гомель в собственность.
– Да, мне известно, что усадьбу посчастливилось купить за восемьсот тысяч рублей Вашему отцу.
– Знаете, Иван Фёдорович был дружен с Николаем I. Государь трижды бывал в Гомеле. Он и велел проложить через город дорогу Санкт-Петербург – Киев. Мы по ней сейчас и двигаемся. А вскоре Гомель получил от императора и статус уездного города, и герб.
– И каков же этот герб?
– Уездным центром стал по воле Петра Румянцева город Белица, расположенный на противоположном берегу реки Сож. Герб, который в своё время Белица получила от Екатерины II, и достался в наследство Гомелю, когда в 1852 году отец мой перенёс сюда центр уезда.
– И как же он выглядит сейчас? – нетерпеливо переспросила княгиня.
– На голубом фоне возлегает рысь.
– Рысь? Это такая дикая пятнистая кошка? Не совсем понимаю. Обычно на гербе изображается то, чем богат край.
В который раз, взглянув на супругу, он отметил её безупречный, но строгий вкус. Её платья отличала изысканная красота: кружева – в меру, атласные ленты вторили золотистым пуговицам. Дорожный костюм подчёркивал достоинства её осанки, изящность фигуры. Никакой пестроты, оттенки любимого ею фиолетового цвета дополняли друг друга, играя фактурами разных тканей. Ощущение роскоши в одном цвете! Нельзя было не залюбоваться. Фёдор Иванович встрепенулся, продолжил:
– Душа моя, Вы удивлены? Напрасно: такого зверя в окрестностях сего города много и поныне. Только уверяю Вас: охотиться на эту, как говорите, «кошку» – всё равно как сражаться с очень хитрым, коварным неприятелем.
Супруга недовольно нахмурила брови, и Фёдор Иванович понял, что тема охоты ей неприятна:
– Не волнуйтесь, дорогая, я не собираюсь тратить время на такое развлечение. Даже если будет помогать егерь, на охоту может уйти пять дней. Такого времени у меня нет.
Недовольство растаяло на лице юной княгини, и супруг оживлённо продолжил:
– При Иване Фёдоровиче гомельский дворец местами стал похож на музей: военных трофеев у фельдмаршала было превеликое множество. Истины ради, мой отец приглашал польского архитектора Адама Идзковского. Зодчий достроил южную башню, спланировал парк, сделал его необычайно красивым. Убедитесь в этом сами – прибыли…
Дворец, мелькавший сквозь ажурную вязь деревьев окружавшего его парка, явился как чудо, сотворённое артелью волшебников. Подъехав к нему, княгиня не переставала восклицать: «Чудо! Сказочный замок!»
В детстве она любовалась дворцами в стиле барокко. Повзрослев, она ощутила, что эти архитектурные шкатулки делают человека маленьким и безвольным. Ей же хотелось не только предаваться грёзам, но и воплощать свои мечты, быть деятельной. Здания классицизма более всего подходили таким натурам.
Двухэтажное, на высоком цоколе здание было возведено не только для проживания, но и для любования природой. Княгиня вспомнила: «прекрасный вид» – так с французского и итальянского переводится слово «бельведер». Кубоподобный, увенчанный куполом бельведер завершал центральную часть. Над входом – четырёхколонный парадный портик коринфского ордера, что гостеприимно приглашал войти.
Но княгиня продолжала восхищаться видом дворца снаружи. По периметру здания прямоугольные оконные проёмы в два уровня чередовались с полуколоннами, выступающими из стен, что придавало дворцу величественность. От центральной части отходили две невысокие галереи, соединявшие её с левым и правым флигелями.
– Разве это здание в стиле классицизма?
– Когда-то оно более соответствовало названному Вами стилю. Но соавторы дальнейших перестроек внесли вольности.
– Отрадно, что эти вольности добавили величию дворца линии романтизма.
Княгиня обогнула правый флигель. Эта высокая квадратная башня с зубцами выглядела очень таинственно. Вообще всё здание побуждало мечтать, путешествовать по разным эпохам.
– Ну вот, что я Вам говорила! Разве Вы не видите здесь черты архитектуры времён Ромео и Джульетты? Есть сходство и с рыцарскими замками! И с дворцами сказок братьев Гримм.
Княгиню восхитила и обширная полукруглая веранда с шестиколонным портиком. Обрамлённая ажурной кованой решёткой, она находилась с противоположной от главного входа стороны. Отсюда открывался изумительный вид на заливные луга за рекой. Здесь же возвышались уникальные вазы, установленные ещё Иваном Фёдоровичем Паскевичем.
Оказавшись на крутом берегу широкой реки, созерцая и простор, и дворец, княгиня воскликнула:
– Никакого сравнения с дворцом на Английской набережной!
Парадно-помпезный петербургский дворец, зажатый соседними зданиями, теперь казался ей царственно-холодным. Здесь же не выглядела холодной даже бронзовая конная статуя у входа во дворец. И дело не в том, что бронза в лучах вечернего солнца горела так, словно подсвечивалась отблесками каминного огня. Всадник в римских одеждах и без солнечных лучей не выглядел величественным. Заблудившийся рыцарь всматривался вдаль и пытался что-то увидеть. Или что-то понять…
Гомельский дворец полюбился Ирине Ивановне:
– Как будто я здесь родилась!
Пытаясь погасить ликование своего сердца, Фёдор Иванович ответил сдержанно:
– Я рад, что Вы так восприняли… Усадьба всегда была родиной каждому дворянину…
«Родина – это место, где человек родился? Или обитель, где чувствуешь себя как птица в родном гнезде?» – Ирина Ивановна спрятала свои раздумья, а вслух произнесла:
– Если бы здесь прошло моё детство! Я была бы особенно счастлива!
– Увы, милая, даже если бы это было так, в детство невозможно вернуться. Три вещи невозможно вернуть: камень, если он брошен, слово, если оно сказано, и время, которое прошло…
– Но я хочу здесь провести всю свою жизнь. Можно?
У кого она спрашивала? У супруга? У неба? У судьбы?..
