Глава 19
Погасив искры горьких раздумий и переведя дух, княгиня поспешила вернуться к ожидавшему её брату:
– Заждался? Илларион, mon cher frère (мой дорогой брат), стол накрывают уже, а сейчас нам подадут чаю.
– Как чаю?! Я всё же предлагаю выпить за твоё здоровье, сестра! Ви́на Крыма и Кавказа в этом плетёном сундуке! Непременно прошу отведать из императорских удельных имений «Массандру» и «Ай-Даниль». Отменные вина! Не ради похвалы, но скажу: на посту министра Императорского двора и уделов я расширил весьма существенно площадь императорских виноградников – на пятьсот пятьдесят восемь десятин!
– Да у нас сегодня много поводов, какие полагается отметить! Ты ведь произведён в генералы от кавалерии!
– О, сие уже отпраздновано, и не раз. И хватит об этом. Твой брат спешил поздравить тебя с днём рождения, – увидев протестующий жест сестры, Илларион всё же продолжил: – Знаю, помню, не любишь отмечать этот день. Даже уезжаешь за границу, чтобы…
– Чтобы не принимать поздравлений, не слышать льстивых и не всегда искренних речей.
– Уверяю, вина отменные на вкус!
Илларион Иванович не терял надежды поднять бокалы за здоровье сестры. Княгиня это понимала:
– Обожаю крымские вина. Что ж, поспешим в маленькую гостиную.
Она позвонила в колокольчик, объяснила прислуге, что необходимо сделать, – корзину унесли, и они с братом прошли в уютную золотистую гостиную, предназначенную для таких случаев, когда на пороге их дворца появлялся дорогой друг или родственник. На небольшом резном столе с ножками в виде мирных львов в мгновение ока появились вазы с сыром, ветчиной, стерлядью и фруктами.
И тут княгиня, подняв бокал, предложила нечто совершенно необычное:
– Илларион, давай выпьем за то, что…
– Умоляю: за твой юбилей, сестра! Прости, но произнесу: полвека! Это же так красиво! Тебе не надо стесняться цифры. Выглядишь… божественно!
– Благодарю. Но я предлагаю тост за другой юбилей. Уверена, ты поддержишь, Илларион. Ведь сегодня… день рождения… девяностолетие…
– Я даже не пытаюсь угадать, шалунья. Говори же скорей, не томи!
– В 1795-м Иван Иванович Дмитриев – поэт, баснописец, мемуарист, переводчик и государственный чиновник, член Российской академии – выпустил книгу «И мои безделки».
– Прости, не нахожу слов, чтобы оценить твои неожиданные экзерсисы! – добродушно смеясь, Илларион спросил: – Так ты предлагаешь отметить день рождения этой книги Ивана Дмитриева?
– Нет, я предлагаю отметить день рождения… буквы.
– Правду говорят, вина «Массандры» великолепны, – сквозь смех произнёс Илларион.
– Я рада, что мой сюрприз вызвал твою улыбку. Что ж, с такими светлыми чувствами мы сегодня и отметим… день рождения буквы «ё».
Илларион посмотрел на сестру растерянно, но, увидев, что она произнесла это спокойно и чётко, безо всякого лукавства, ударил себя по лбу и воскликнул:
– Ну да! Это же было придумано нашей бессмертной родственницей – Екатериной Романовной Воронцовой-Дашковой!
– Вот именно. Официальное признание литера получила, когда появилась в 1795 году в книге Дмитриева «И мои безделки».
– Да ты вся в неё, Екатерину Романовну!
– Я была бы рада хоть в чём-то быть похожей на эту великую женщину с её удивительной судьбой! – сказав так, Ирина Ивановна подошла к одному из портретов, привлёкших внимание Иллариона сразу, как только он вошёл в золотистую гостиную. От парадных портретов этот отличался тем, что даже роскошный наряд изображённой женщины и солидные награды на груди не затмили сверкающие ярче бриллиантов чувство собственного достоинства, нестандартный ум и… высокомерие.
Илларион Иванович поспешил встать и присоединиться к уважительному созерцанию портрета статс-дамы княгини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой. Её внучатый племянник – обер-церемониймейстер граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков – и стал отцом Ирины и Иллариона.
Глядя на портрет, княгиня воодушевлённо продолжила:
– Современники Екатерины Романовны считали, что лишь по прихотливой ошибке природы она родилась женщиной. О достоинствах и достижениях именитой родственницы говорили в семье не раз. Будучи уже десять лет замужем, с двадцати шести лет она посетила многие страны Европы. После возвращения в Россию, в 1783 году, Дашкова была назначена директором Петербургской академии наук. На протяжении одиннадцати лет успешно возглавляла и Российскую академию. Она увеличила число стипендиатов Академии с семнадцати до пятидесяти, воспитанников Академии художеств – с двадцати одного до сорока.
Дашкова, в частности, предложила для красоты и удобства заменить неудобное «iо» на одну литеру «ё». Эту идею единодушно поддержали на заседании деятели культуры во главе с Гавриилом Державиным.
Бесспорно, Екатерина Романовна обладала многими талантами. Прожила шестьдесят семь лет, а простого личного счастья так и не познала. Для сына и дочери графиня Дашкова была домашним тираном, не могла избавиться от греха гордыни.
Екатерина Романовна собственноручно перевела Вольтера, писала стихи на русском и французском языках…
– Я же сказал, что в тебе течёт и её кровь: и ты прекрасная переводчица. Помнишь пушкинское: «Переводчики – почтовые лошади»?
Ирина Ивановна растерянно развела руками, улыбнулась, всем своим видом высказала вопрос и, не получив ответа, озвучила его:
– Не хочешь ли ты сказать, Илларион, что я… лошадь?
– Отнюдь! Скорее, ты прекрасная наездница! Амазонка! – брат спешил исправить бестактность. – Твои переводы на французский приняты весьма и весьма благосклонно.
– Благодарю. Не скрою: приятно, что мои переводы возымели успех. Особенно роман графа Толстого «Война и мир».
– Только вот мне об этом переводе не сразу стало известно. Он же вышел под псевдонимом «une russe».
– Да, «одна русская» – это я.
– Ирина Ивановна, а Вы – храбрая.
– С какой стати на «Вы»?
– А не очень-то приятно узнать, что сестра скрывала от меня такой солидный труд.
– Илларион, прости, дорогой. Всё это мои суеверия. Примета такая: как можно меньше посвящать в замыслы… К тому же были сомнения. А вдруг перевод не будет успешным. И Фёдор Иванович рекомендовал…
– Конечно, репутация фамилии, рода. Ну сейчас-то всё позади. Насколько мне известно, перевод признан в Париже. Продажа… успешна? Так ведь?
– Более чем! За первые две недели из переданных Тургеневу пятиста экземпляров было продано триста.
– Тургенев?! А при чём здесь он?
– Иван Сергеевич – мой вдохновитель на этот весьма нелёгкий труд. Он и Полина Виардо очень содействовали успешной продаже моего перевода в Париже.
– Как много нового я узнал сегодня о своей сестре, – оторопело произнёс Илларион Иванович.
– Я так счастлива, что мой труд познакомил Францию с великим русским писателем! Отрадно – в числе первых читателей оказались Ромен Роллан, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Альфонс Доде, братья Эдмон и Жюль де Гонкур, Ги де Мопассан, Анатоль Франс и другие французские писатели!
– Блестяще! – Илларион Иванович выпил уже достаточно и осмелел: – Хотелось бы знать о твоём семейном благополучии.
– Благодарю за проявленное волнение. Ответ мой ты знаешь. Разочаровавшись в иллюзиях, что манят в юности, с возрастом научилась ценить домашнее счастье как истинно ценное. Я должна лишь благодарить Провидение за моё теперешнее положение, в котором мне почти нечего желать.
– Так уж и нечего желать? А карета с орловскими рысаками? Неужто не порадует?
– Может ли не радовать прекрасное животное с именем Лошадь? Только откуда рысаки?
– Это ты у кого спрашиваешь? У главного коннозаводчика Российской империи? Глянь-ка в окно! В карету не мои рысаки впряжены, а уже твои! Мой подарок дожидается тебя под окнами!
