Глава 8
Дворец впечатлял и изнутри. Основная его часть состояла из двух этажей. В центре главного корпуса – парадная зала в виде квадрата с симметричными нишами, в которых были боковые арки, украшенные мраморными скульптурами. Парадный зал обступали шестнадцать белоснежных колонн. Всё это придавало пространству романтический облик эпохи Возрождения. Такое впечатление усиливал второй этаж колонного зала, ограждённый балконами и мраморными балюстрадами.
В целом план дворца был основан на отсутствии тёмных коридоров. Достраивать или перестраивать не имело смысла: всё сияло великолепием и богатством. На первом этаже находились парадные покои, на втором – жилые комнаты. Цокольный этаж предназначался для подсобных помещений и прислуги.
Вскоре стало ясно, что порядок и чистота во дворце соблюдаются достаточно прилежно: ведь прислуга предшествующего владельца гомельского имения была воспитана требованиями Ивана Фёдоровича Паскевича, отличавшегося решительностью и беспощадностью.
Победы развивают личную храбрость, но смелость порой принимает вид грубости, которая рождает ненависть. Немудрено, почему крестьяне Ивана Фёдоровича Паскевича недолюбливали своего хозяина.
Воинственного фельдмаршала, ставшего в 1834 году владельцем Гомеля, тешила не только былая слава, но и негасимая страсть к лошадям. Для разведения этих гордых символов мощи в 1840-х под Гомелем, в деревне Прудок, основанной бежавшими из России старообрядцами, построили кирпичные конюшни с манежем. И с животными, и с людьми князь был очень вспыльчив. Но если лошади стойко выносили грубость хозяина, то у крестьян терпение в 1841 году лопнуло: в имении вспыхнули массовые волнения. Крепостные вознамерились сбежать от пана на вольный юг.
Восстание подавили быстро. В местечковом бунте, конечно, не сыскать было главаря величины Стеньки Разина или Емельяна Пугачёва. Но зачинщика выявить полагалось – вот и посчитали таковым Петьку Горькую Редьку. Так прозвали бездомного побирушку. Он был всегда всем доволен, светился улыбкой каждому встречному да ещё при этом шутками-прибаутками сыпал. Встретит мужиков, идущих с панского зернотока, пропоёт:
– Живём не тужим, бар не хуже: они – на охоту, мы – на работу, они – спать, мы – работать опять, они выспятся – да за чай, а мы – цепом качай.
А при виде идущих косарей:
– Хвали рожь в стогу, а барина в гробу!
Управляющему фольварком в Прудке Богуславскому пропел:
– На одно солнце глядим, да не одно едим.
Богуславский-то и выдал Петьку Горькую Редьку как козла отпущения, рассчитывая, что за этого простофилю никто не заступится и вытерпит он порку на псарне: не чувствует Петька боли – сколько раз его палкой ни огревали по разным поводам, он всё долдонил, хихикая:
– Хлоп-хлоп, заработал чирей да третий горб.
Однако после порки у Петьки пошла изо рта кровь – к утру помер.
Таких историй на всём пространстве Российской империи было превеликое множество…
Коли для подавления смуты местных стражей порядка не хватало, привлекали царские войска. И всё же обошлись без царёвой дружины.
Иван Паскевич был строг, порой безмерно, как судия. Став супругой его сына, Ирина Ивановна ощутила, как непросто разделять судьбу с наследником и воинской славы, и обширнейшего имения…
Благосостояние супругов Паскевичей позволяло им (когда вместе, а большей частью – порознь) наведывать и Париж, и Баден-Баден, и другие заграничные города и курорты. В Гомель они спешили в летнюю пору, а Ирина Ивановна – с особым удовольствием: насладиться общением с природой, которая удивляла сменой настроений, красок, звуков и ароматов…
Гомельский дворец дарил свежесть впечатлений своей уникальностью. Прилегающий парк, дополненный мостиками и ажурными оградами, напоминал райский сад. Прогулки по его аллеям княгине никогда не наскучивали. Усаженный разнообразными родными и заморскими деревьями и кустарниками, парк не был похож на театр, как во многих дворянских усадьбах того времени, где, как на сцене, показывают парадную выдумку. Со всеми его декоративными вазами и скульптурами парк при дворце был не приглаженным – открытым пространством, обителью самой природы.
Непросто оказалось Фёдору Ивановичу и Ирине Ивановне вступить во владения гомельским поместьем, богатым не только угодьями, но и крестьянскими волнениями, которые не преминули себя ждать. Смерть Ивана Фёдоровича вызвала почему-то слухи о свободе, об отмене барщины и оброков. «Авось послабление будет, прежний-то Паскевич уж больно суров был». С такими надеждами воспрянули духом с приходом нового князя крестьяне.
В рапорте могилёвского губернатора Николая Александровича Скалона министру внутренних дел о волнениях селян «маёнтка» князя Паскевича 26 октября 1856 года говорилось: «При содействии местной полиции и увещании приходских священников благоразумными мерами внушить крестьянам должное повиновение экономии и восстановить надлежащий порядок и спокойствие…» После принятия надлежащих мер крестьяне присмирели.
Новый хозяин имения Фёдор Паскевич был личностью со своими особенностями, которые выглядели как странности. Он мог ходить в старых латаных сапогах, что даже крестьянами расценивалось как скупость. А барин просто радовал себя и свои ноги полным комфортом, которым ни одна пара новой обуви не могла его одарить.
В его натуре было проявлять и непонятную щедрость: широким жестом мог бросить крестьянам что-нибудь с барского плеча. А они потом эти подарки князя надевали только по особо торжественным дням и по великим праздникам, передавали по наследству детям и внукам.
Неудержимо горяч был Фёдор Иванович в охоте на лис и волков с борзыми собаками. Псовая охота в бешеной скачке по полям и оврагам среди густого кустарника и редколесья была его любимым занятием.
Поскольку пожары восстаний не стихали, молодой царь Александр II затеял реформу с освобождением крепостных и объявил конкурс на лучший проект её реализации. В комитете по подготовке реформы участвовал и Фёдор Паскевич, как крупный землевладелец. Совместно с графом Петром Шуваловым он направил свой проект аграрной реформы, который предусматривал освобождение крестьян без земли: она целиком и полностью переходила в руки помещика (такое «освобождение» уже практиковалось польскими помещиками в Царстве Польском).
Александр II отклонил проект полукрепостнической реформы Паскевича – Шувалова (как и иные предложения) и выбрал золотую середину. Паскевич получил медаль за работу над «Положением об освобождении крестьян» и подал в отставку.
И вот 19 февраля 1861 года император подписал Манифест об отмене крепостного права, согласно которому крестьяне получали личную свободу.
Длившееся в России почти три века крепостное право было отменено. Казалось бы, долгожданное освобождение должно принести радость. Но нигде такого не наблюдалось. На волю крестьян отпускали «поэтапно». Сначала они переходили во «временнообязанные» и продолжали нести прежние повинности, а землю должны были выкупать за большие деньги, в несколько раз превышавшие реальную рыночную стоимость. Но и при таких условиях помещикам не хотелось делиться угодьями со своей вчерашней «крещёной собственностью».
Не желал этого и князь Паскевич. К примеру, из трёхсот девяноста пяти человек, проживавших в Поколюбичах, на пятьдесят пять душ он вообще не выделил земли. Крестьяне возмутились такой «отменой» крепостного права. Разлетелись слухи, что это «подложная грамота», а «настоящую волю» помещик спрятал.
Подозрения в нечистоплотности Паскевича укрепились, когда он со своими слугами заставлял крестьян подписывать какие-то бумаги. Отказавшихся пороли розгами, даже старикам доставалось по семьдесят ударов.
Привыкшие к безропотной покорности, селяне смолчали бы и на сей раз. Да вернулся с военной службы отставной солдат, который за четверть века пребывания в царской армии обучился грамоте. Не раз на полях сражений смотревший смерти в лицо, он не убоялся свирепой расправы – растолковал односельчанам, что Паскевич с землёй их обманул. Смелый вояка написал от их имени жалобу и отправил её на имя самого царя-батюшки. «И избавь нас от телесного наказания и тиранства», – умоляли царя в своём прошении жители Поколюбичей.
В 1866 году жалоба ушла в Петербург, а оттуда её переслали для дальнейшего разбирательства… князю Фёдору Ивановичу. Паскевич и «разобрался»: наиболее активных жалобщиков подвергли всё той же порке на княжеской конюшне.
А вот лошадей и собак князь любил и пестовал неимоверно. Большая псарня под названием «Собачий хутор» находилась между нынешним Речицким шоссе и проспектом Октября. В описи имущества гомельского дворца обозначены и выполненные художниками портреты любимых псов Паскевича. Многим гомельчанам известны могилы княжеских любимцев Лорда и Марка в парке. Князь устроил своим собакам настоящие похороны.
В воспоминаниях старожилов остались и такие факты: забравшихся в парк в неурочный час, в том числе и детвору, княжеские слуги травили этими самыми псами…
