VII
Был уже первый час ночи. Все еще слышался звук капель дождя. Временами улавливались порывы ливня. С болота у замковых развалин доносилось унылое кваканье лягушек.
В комнате лежали три футона. Маленькая традиционная прическа и лысая голова лежали рядом на матрасах. Мать до самого последнего момента не спала и несколько раз повторяла: «Ложись спать пораньше, а то завтра будешь сонный». Она также предупредила: «Не оставляй лампу у изголовья, заснешь – опасно». Но вот и она уснула, и к храпу отца примешалось ее тихое, размеренное дыхание. Керосин в лампе и так был на исходе, а так как он не заметил, что фитиль слишком выдвинут, половина его почернела, и свет стал неприятно красным и тусклым. Сэйдзо с самозабвением и жадностью читал взятый напрокат журнал «Мёдзё».
И камелия, и слива – все было белым,
Цвет, что не знает упрека в грехе, вижу в персике.
«Цвет, что не знает упрека в грехе, вижу в персике, вижу в персике, вижу в том красном персике» – чувство, вложенное в эти строки, глубоко проникало в его душу. Оно казалось и странным, и неестественным. И в то же время ему думалось, что в этой странной неестественности бьет новый, чистый родник. Ему казалось, что в разделе четвертой и пятой строк – «вижу в персике» – есть невыразимое обаяние. После каждого стихотворения, после каждой страницы он вынужден был отрываться от книги, чтобы пережить нахлынувшие чувства. В эти мгновения он совершенно забыл и о вчерашней тоске, проведенной в канцелярии, и о тяготах пути под проливным дождем от Мироку до Ханю. Вдруг он вспомнил свой сегодняшний спор с Исикавой. «Не понимаю, как можно заниматься литературой с такими грубыми чувствами», – подумал он. И в противовес тому, он сам благодарил себя за то, что его чувства способны так живо откликаться на новые веяния. Молодой человек представлял себе и скромное жилище супругов-поэтов, затерявшееся в глуши Сибуи. Это вызывало и грусть, и зависть. Он перестал читать стихи и предался восхищению всем журналом, пропитанным новым духом – его оформлением, версткой, рисунком на обложке.
Даже когда часы пробили два, он все еще лежал с широко открытыми глазами. Слышался шумный бег мышей по потолку.
Дождь то шел, то прекращался. То вдруг с печальным шумом проносился ливень, унося мысли в иные миры, то слышалось монотонное бульканье капель, стекавших с водосточного желоба.
Но сколько ни восхищайся, толку нет. «Пора спать», – подумал он, поднялся, взял тусклую лампу и, пройдя мимо подолов спальных кимоно родителей, отправился в уборную. Потом, желая помыть руки, он приоткрыл одну из ставен и увидел, что свет лампы, стоявшей на веранде, ярко освещает темноту, и на мокрых листьях нандины сверкают капли дождя.
От звука закрывающейся двери мать проснулась.
– Сэйдзо?
– Да.
– Ты еще не спишь?
– Сейчас лягу.
– Ложись поскорее… Завтра будешь сонный.
Она повернулась на другой бок и спросила:
– Который уже час?
– Только что пробило два.
– Два… Да скоро рассветет уже, ложись спать.
– Ладно.
Он забрался под одеяло и задул лампу.