II
До Мироку оставалось еще около десяти тё.
Даже то, что называлось деревней Митагая-мура, не было компактным поселением. Там один дом, тут другой, три-четыре дома в тени кедровой рощи, одинокий дом в поле по ту сторону – прибыв из города, с недоумением думалось: неужели и это называется деревенской общиной? Но, пройдя немного дальше, он увидел дома, выстроившиеся по обеим сторонам дороги, и заметил грязную парикмахерскую, забегаловку, где, казалось, можно было съесть даже даруму, и лавку со сладостями, вокруг которой толпились дети. Вдруг справа он увидел одноэтажное здание начальной школы, на воротах которой висела потертая табличка с надписью: «Начальная школа Митагая-мура, высшая начальная школа Мироку». Шли уроки, и к голосам учеников, хором читающих текст, временами примешивались пронзительные возгласы учителей. Солнце светило в запыленные стекла окон, сквозь которые смутно угадывались ряды учеников, черные доски, столы и фигуры в европейской одежде. Место у ящика для обуви, которое в часы прихода и ухода бывало заполнено учениками, сейчас было безлюдным и тихим, а по двору лениво бродил пегий пес, что-то разыскивая.
Из здания, похожего на актовый зал, доносились слабые звуки фисгармонии.
Повозка проехала мимо школьных ворот. Там же была и мастерская по изготовлению зонтов. Вся она была завалена промасленной бумагой, чашками для туши, нитками и инструментами, а посредине, усердно работая, сидел мужчина лет пятидесяти, натягивающий зонт. Вокруг дома были развешаны для просушки многочисленные покрытые тканью и промасленные, но еще не высохшие зонты. Сэйдзо остановил повозку и спросил у этого мужчины, где находится канцелярия.
Канцелярия оказалась не в той группе строений, что стояли вдоль дороги. Когда дома кончились, он увидел вал и ров, словно от старинного замка. Вал сплошь зарос травой и бамбуком, а в темной, грязной, ржавой воде рва, отягощенной тенью огромных и каменных дубов, отражались мрачные и холодные краски. Ему объяснили, что нужно идти вдоль рва и, свернув, пройти около одного тё – там и будет канцелярия. Здесь Сэйдзо заплатил возчику двадцать сен, отпустил его и пошел пешком. У края зарослей бамбука стоял дом под соломенной крышей, и его взгляд случайно упал на потертую раздвижную дверь, на которой было написано: «Закусочная „Огава“ – лапша соба и удон». Вокруг дома были поля, и над зеленеющей пшеницей звонко и низко пел жаворонок.
Сэйдзо ранее слышал, что в Мироку есть закусочная «Огава», куда учителя из школы ходят на вечеринки, выпить и поесть. Ему также сказали, что какое-то время он сможет там столоваться и что ему дадут постельные принадлежности. Говорили, что там есть красивая дочь по имени О-танэ, о которой ходили слухи. К счастью, вокруг никого не было, и Сэйдзо, задержавшись, заглянул через низкий забор во двор. Там росли две-три сосны и несколько деревьев с листьями, похожими на вишневые, но особенно бросались в глаза темные сёдзи.
В углу забора густая зелень листьев камелии и кораллового дерева освещалась солнцем. На камелии еще виднелись два-три цветка, прятавшихся в листве.
Спускавшийся с гор Акаги холодный ветер, известный в этих краях, к апрелю полностью стих, и теперь поля были красиво раскрашены в зеленые, желтые и красные цвета. Узкая дорога, пересекавшая пшеничные поля, вела к видневшимся вдали длинным и тонким вязам, а сквозь них, как на акварели, просматривалась крытая соломой крыша здания, похожего на канцелярию.
Приемная здесь была чище, чем в аналогичном строении деревни Идзуми. Отсюда через стеклянное окно была хорошо видна комната, где чиновники занимались своими делами. На столе в полном порядке лежали реестр семей, налоговые книги, папки с прошениями и уведомлениями, а двое – худощавый мужчина лет двадцати четырех – двадцати пяти с пробором и лысеющий старик лет пятидесяти – что-то усердно писали. Похожий на заместителя старосты усатый мужчина средних лет и толстый крестьянин, похожий на местного богатея, о чем-то оживленно беседовали, смеясь, и время от времени стучали своими курительными трубками.
Старосте было лет сорок пять, лицо в оспинах, волосы наполовину седые. Он был типичным представителем этих мест, и в его речи временами проскальзывали диалектные особенности долины Мусаси. Прочитав письмо от заместителя старосты деревни Идзуми и свернув его, он наклонил голову и сказал: «Я не слышал о таком ни от инспектора, ни от заместителя…» Сэйдзо почувствовал себя странно. У него было такое чувство, словно его одурачили. Ему показалось, что и инспектор, и Кисино поступили безответственно.
Староста немного подумал и наконец сказал: «Что ж, возможно, вопрос о переводе уже решен. Я слышал, что собираются заменить нынешнего учителя Хирату, о котором плохие отзывы. Вам лучше сходить в школу и переговорить с директором!»
Высокомерный тон прежде всего уязвил самолюбие юноши.
«Вот наглец, – подумал он, – просто деревенский мужик, который ни на что не способен, а ведет себя так только потому, что у него есть деньги». Начинающий учитель, впервые выходящий в мир, явно не ожидал, что начало его карьеры будет ознаменовано таким холодным приемом.
Час спустя он пришел в школу и встретился с директором. Поскольку шли уроки, ему пришлось минут тридцать ждать в учительской. Там были разбросаны в беспорядке настенные карты, большие счеты, книги, образцы растений и многое другое. В углу учительница что-то усердно разыскивала. Вначале она лишь слегка поклонилась ему и больше не заговаривала. Наконец прозвенел звонок. Ученики толпой выстроились в длинном коридоре, спели прощальную песню и затем, словно паучки, разбежались по двору. Прежняя тишина сменилась топотом ног, криками команд, детским шумом – все это наполнило собой здани.
На пиджаке директора были белые следы мела. Высокий, с длинным лицом, скорее худощавый, он был выпускником педагогического училища, и в его манерах явно сквозила характерная для них некоторая «жеманность». Сэйдзо не понял, притворялся ли директор, что ничего не знает, или действительно был не в курсе.
Директор произнес следующее: «Ничего не знаю… Но если Като-сан так сказал, и Кисино-сан тоже в курсе, то, наверное, вскоре будет какой-то приказ. Подождите немного…»
Он сказал, что, если представится возможность, можно послать гонца и все хорошенько выяснить, а сегодня Сэйдзо, пусть и с неудобствами, может переночевать в канцелярии. В учительскую входили и выходили учителя. Пожилой сэнсэй по имени Хирата, лет пятидесяти, и молодой учитель-ассистент по имени Сэки, в европейском костюме, стояли у колонны в коридоре и о чем-то долго разговаривали. Они время от времени поглядывали на Сэйдзо.
Снова прозвенел звонок. Директор и учителя вышли. Ученики густой толпой, словно прилив, собрались и вошли внутрь. Учительница, выходя из учительской, бросила на Сэйдзо быстрый взгляд.
Видимо, начался урок пения: дети собрались в актовом зале, и вскоре по тихой школе разлились плавные звуки фисгармонии.