V
Дом находился в переулке, ведущем от главной улицы городка Гёда к старым замковым землям. На углу стояла баня «Янаги-но ю», а напротив виднелся вход в ресторанчик с хорошенькими служанками. Их дом был низким, словно отгороженной частью длинного барака, и тонкие, как нити, струйки дождя падали наискось на потемневшие от непогоды раздвижные двери. По соседству жил торговец шелкопрядами, и в сезон бывало, что всё – от тесной гостиной до кухни, столовой и входа – было забито белыми коконами, и с утра до вечера там толклись люди. Но сейчас плохо подогнанные сёдзи были наглухо закрыты, и вокруг стояла тишина.
Сэйдзо с шумом распахнул раздвижную дверь и вошел внутрь.
Мать, элегантная женщина лет сорока с традиционной прической марумагэ, сидела перед доской для шитья, разбросав вокруг ножницы, катушки ниток, шкатулку для иголок и усердно занимаясь подработкой. Когда дверь открылась и она увидела лицо сына, она воскликнула: «Ах, это ты, Сэйдзо!» – и поднялась ему навстречу.
– Ах, как же тебе досталось под дождем! – сразу заметила она промокшие рукава и забрызганные грязью хакама и тут же спросила:
– Не повезло тебе, сынок. Вчера и не думалось, что погода испортится… Неужели всю дорогу шел пешком?
– Собирался идти пешком, но в Синго попался дешевый экипаж, вот и поехал.
Увидев незнакомые гэта-асида на его ногах, она спросила:
– Год это ты их взял, это же асида?
– У Минэды.
– Вот как, у Минэды взял… Ну и намучился же ты! – сказала она и хотела пойти на кухню за тряпкой.
– Тряпкой не вытереть, мама. Набери, пожалуйста, ведро воды.
– Неужели так сильно испачкался? – мать на кухне уже налила полведра воды.
Она также положила туда сухое полотенце.
Сэйдзо тщательно вымыл ноги, вытер их полотенцем и поднялся в комнату. Мать тем временем приготовила для него ватную куртку из полосатой ткани Юки и перешитую из ее собственного платья накидку и ловко повесила снятые им хаори и хакама на вешалку для одежды.
Вскоре они уселись у жаровни.
– Ну как там было? – спросила мать, разгребая огонь под железным чайником, с беспокойством расспрашивая о деле.
Когда Сэйдзо вкратце все рассказал, она сказала:
– Вот как… Сегодня утром пришло письмо. Почему же вышла такая неувязка?
– Да я просто приехал слишком рано.
– И чем же все решилось?
– Сказали, выходить на работу со следующей недели.
– Ну, слава богу! – на лице матери появилась радость.
Разговор тек дальше. Мать расспрашивала обо всем: какой сам директор, кажется ли он добрым, что это за место – Мироку, нашел ли он хорошее жилье. Сэйдзо на все подробно отвечал.
– А отец? – спросил он через некоторое время.
– Куда-то ходил в Симосидзи… Вышел, сказал, что обязательно нужно раздобыть немного денег… Я говорила ему, раз пошел дождь, может, перенести на завтра…
Сэйдзо замолчал. Снова и снова в голове возвращались мысли о бедности их семьи. Его раздражало, что отец не работает, но с другой стороны, испытывал сильное неудовольствие от того, что этот добрый, хороший, но слабый и доверчивый человек, которого легко обмануть, занимался тем, что втюхивал людям поддельные картины и каллиграфию. Его честная натура всегда считала, что профессия отца – не то дело, которым должен заниматься человек.
Если бы его не обманули, он и сейчас бы владел приличным магазином тканей. При этой мысли, наряду с сочувствием к ничего не подозревающей матери, ему стало жалко старого отца, который в такой дождливый день отправился за несколько ри, чтобы добыть какую-нибудь полиены или иену, занимаясь нечестным, с его точки зрения, делом.
Вскоре железный чайник зазвенел.
Мать достала из старого чайного шкафа банку с чаем и заварочный чайник. Чай уже был истолчен в порошок. В бумажном пакете в ящике оставалось всего два соленых крекера.
До самого вечера Сэйдзо сидел у темного окна рядом с матерью, занятой шитьем, и писал письма школьным друзьям в Кумагаю, читал газеты. В письмах к друзьям он исписал две-три линованные страницы разговорами о любви, поэзии, песнях школы «Мёдзё» и прочими вещами, которые сам считал юношескими.
Часа в четыре дождь прекратился. Дороги были еще раскисшими. Отец вернулся ни с чем, и атмосфера в доме стала какой-то тяжелой. Все трое молча ужинали, когда раздался голос: «Прошу прощения!» – и кто-то попытался открыть плохо подогнанную раздвижную дверь.
Мать встала и пошла открывать.
– Ах… пожалуйста, заходите!
– Нет, я просто сходила в баню и по дороге… знаете, Икудзи велел зайти к вам и спросить, не вернулся ли Сэйдзо-сан, раз сегодня суббота… Все никак не могу навестить вас… право, вот как…
– Ах, пожалуйста, садитесь… И Юки-сан с вами… Проходи, Юки-сан, сюда! – женщины защебетали без умолку. Юкико, сестра Икудзи, была худощавой, стройной девушкой, редкой красавицей для деревни, и ее слегка подкрашенное после бани белое лицо отчетливо выделялось в сгущавшихся вечерних сумерках. В руках она держала сверток с мыльницей, завернутой в мокрое полотенце.
– Ну, прошу… у нас вот так… – говорила мать Сэйдзо.
– Нет, я ненадолго.
– Все равно, присаживайтесь хоть на минутку!
Услышав этот разговор, Сэйдзо отложил палочки и вышел к ним. Он мельком взглянул на стоявшую за разговаривающими матерями Юкико и тут же отвел глаза.
Мать Икудзи, увидев Сэйдзо, произнеса:
– Вы вернулись! Икудзи ждет вас…
– Я как раз собирался зайти к вам сегодня вечером.
– Тогда приходите, пожалуйста, к нам. С тех пор как вы перестали бывать у нас каждый день, он, кажется, очень скучает. Да и других близких друзей у него нет…
Вскоре мать Икудзи ушла. Сэйдзо и его мать снова уселись за низкий столик. Они по-прежнему молча доедали ужин.
Когда они пили чай, мать вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, сказала: «Юки-сан стала совсем красавицей!» Но никто не откликнулся на ее слова. Было слышно лишь, как отец втягивает чай с рисом. Сэйдзо громко хрустел такуаном (закуска из маринованного дайкона – прим. ред). Вечерело. Дождь снова пошел.