VI
Дом Като находился менее чем в пяти тё отсюда. Свернув на полпути по дороге к парку налево и пройдя немного по задним улочкам, он оказывался среди полей пшеницы с одной стороны и изгородей – с другой, где летом цвели красные и белые гибискусы, росли огурцы и тыквы. Бывало, они с Юкико и Сигэко гонялись за светлячками в вечерних сумерках под сенью зелени, а в холодную лунную зимнюю ночь, увлекшись игрой в карты, возвращались домой с громкими стуками гэта по замерзшей земле. Ворота и черепичная крыша в глубине за кедровой изгородью узкого переулка хранили для него немало воспоминаний.
Сегодня сквозь листья вишен свет керосиновой лампы мерцал, отражаясь в мокром от дождя стекле. Еще не заходя в дом, он уже ясно представлял себе бледное, скромное лицо Юкико, беззаботно улыбающуюся и приветствующую его Сигэко, разговорчивого и веселого после вечерней выпивки отца. Не раз и не два он завидовал мирной семье своего друга, где всегда слышался смех.
Должность уездного инспектора просвещения в деревне была весьма влиятельной, и обычно ее занимали строгие, придирчивые и неприступные люди, но отца Икудзи считали понятливым, мягким, добрым и к тому же весьма основательным в суждениях. Борода его была уже седой, и в волосах тоже проседь, но характер у него был довольно юным, и он мог до ночи рассуждать с молодежью на педагогические темы. Он часто заходил в комнату, где сидели Сэйдзо и Икудзи, и беседовал с ними.
Когда он открыл калитку, зазвенел колокольчик. Пройдя по ступенькам и остановившись перед решетчатой дверью, он увидел в темноте проступившее, как видение, улыбающееся лицо Сигэко, вышедшей его встречать с лампой в руках.
– Хаяси-сан? – всмотревшись, она громким беззаботным голосом крикнула: – Братец! Хаяси-сан пришел!
Отца сегодня не было дома – он уехал в Кумагаю. Поскольку детей не было, комната была прибрана. Все было чисто выметено, и лампа в столовой горела ярко. Мать сидела у хибати с безмятежным лицом. Юкико возилась на кухне, как раз закончила дела и, вытирая руки белым фартуком, вошла в столовую.
Пока они обменивались приветствиями, Икудзи вышел из внутренних комнат и сразу повел Сэйдзо в свой кабинет.
Кабинет был площадью в четыре с половиной татами. Стояли старые книжные шкафы из павловнии, на которых были наклеены листки с названиями: «Тысячесловие», «Исторические записки», «Пятикнижие», «Сочинения восьми мастеров Тан и Сун» и другие. В глубине алькова в полтора татами висел свиток с орхидеями кисти Со Уна, слабо видный в свете далекой лампы. На большом столе из дерева хурмы, на котором стояла лампа, в беспорядке были разбросаны журналы «Мёдзё», «Бунгэй курабу» (журнал выходил с января 1895 по январь 1933 года – прим. ред.), «Манъёсю» (старейшая и наиболее почитаемая антология японской поэзии, написана в VIII веке – прим. ред), «Полное собрание сочинений Хигути Итиё» (Хигути Итиё (2 мая 1872 – 23 ноября 1896 г – японская писательница, классик литературы эпохи Мэйдзи – прим. ред) и другие.
Словно не виделись целый год, они заговорили с жаром. Бесконечный поток слов лился из их уст.
– А ты как решил? – спросил через некоторое время Сэйдзо.
– Решил попробовать поступить в Высшее педагогическое училище будущей весной. А до тех пор, сидеть без дела нельзя, так что буду работать учителем в местной школе и готовиться.
– От Обаты из Кумагаи я тоже слышал, что он попробует поступить в Высшее педагогическое.
– Да? Он и тебе писал? Мне тоже.
– Кодзима и Сугитани уже уехали в Токио, говорят.
– Так они писали.
– Куда они собираются поступать?
– Кодзима, кажется, хочет подать документы в Первую высшую школу.
– А Сугитани?
– Не знаю, как насчет сэнсэя… Во всяком случае, у него нет проблем с деньгами на учебу, так что он может делать, что захочет.
– А из нашего городка кто-нибудь едет в Токио?
– Есть… – Икудзи задумался. – Сато говорил, что поедет.
– В какую область?
– Кажется, хочет поступить в техническое училище.
Бесконечно возникали разговоры об однокурсниках. Сэйдзо, в его положении, безумно завидовал друзьям, которые определились с будущим и уезжали в желаемые места. Еще учась в средней школе, он, конечно, представлял себе свою судьбу после выпуска, но утешал себя мыслью, что когда придет время, может, нежданная удача придет откуда не ждешь. Но это были пустые мечты. Нужда в семье с каждым днем все сильнее приковывала его к реальной жизни.
К тому же он унаследовал от матери мягкую, теплую натуру. С детства он зачитывался сказками дяди Садзанами (Садзанами Ивая (6 июня 1870 года – 5 сентября 1933 года) – родоначальник современной японской детской литературы – прим. ред), его юная душа воспламенялась от романов, песен и хайку. По мере взросления тела его сердце то горело, то остывало. Он научился читать взгляды городских девушек. Когда-то он познал даже вкус любви. Побуждаемый неким желанием, он втайне предавался грязным делам. Порой ему казалось, что мир разворачивает перед ним интересную, радостную сцену, а порой – что являет собой грязное, отвратительное явление, к которому нельзя приближаться. Когда он думал о своих ненасытных желаниях, о прекрасном, цветущем мире и о своем собственном будущем, исход которого был неизвестен, его всегда охватывало мрачное, щемящее и невыносимое чувство.
От разговора о любви друга из Кумагаи они перешли к разговору о госпоже Art.
– Мне невыносимо тяжело.
– Кажется, должен же быть какой-то выход, – говорили они.
– Вчера встретил ее в парке. Она ненадолго вернулась из Уравы. Сэнсэй, – сказал Икудзи со смехом, – она просто «бесполезно растолстела».
– «Бесполезно растолстела» – это здорово!» – тоже рассмеялся Сэйдзо.
– Твоя сестра – ее подруга, и есть же ее старший брат… Кажется, должен быть какой-то способ.
– Да оставь ты, когда думаю об этом, становится только тяжелее.
И Икудзи сделал вид, что страдает как юноша, таящий в сердце любовь. Как он сам говорил раньше, Икудзи не был красавцем. В нем было нечто мужественное и решительное, но он был крупного телосложения, с широкими плечами, острыми глазами и выступающими скулами – ничто в нем не могло понравиться женщине.
И его юную грудь тоже терзали муки и смятение. По сравнению с Сэйдзо, его положение было лучше. И семья была приличнее. Пусть он не поступит в Высшее педагогическое, но у отца были средства, чтобы отправить его в Токио на год-другой поучиться. К тому же, при его крепком телосложении, и мысли его были здравыми, без сентиментальности, как у Сэйдзо. Когда последний сказал, что поездка в Мироку кажется ему величайшим отчаянием – будто это первый шаг к тому, чтобы навсегда затеряться в глуши, – Икудзи лишь ответил: «Да брось, ничего подобного! Конечно, в какой-то степени человек зависит от обстоятельств, но из любых обстоятельств можно вырваться, если очень захочешь». В этих словах виден характер Икудзи.
Тогда Сэйдзо произнес:
– Ты так говоришь, потому что не знаешь, как страшны оковы обстоятельств. Эти слова порождены счастьем твоей семьи.
– Вовсе нет.
– Нет, я так думаю. Мне кажется, что с этого момента я погребен заживо.
– Ну, даже если я уступлю и предположу, что человек – такое животное, я все равно не могу подчиниться такой пассивной точке зрения.
– Значит, ты считаешь, что из любых обстоятельств можно вырваться одной лишь силой мысли?
– Именно.
– Выходит, это теория всемогущества человека, рассуждения о том, что нет ничего невозможного.
– Ты всегда впадаешь в крайности, но в этом есть и своя правота.
Тут начался их обычный простой спор об идеалах. Активные и пассивные взгляды смешались в кучу, и они так и не пришли к какому-либо выводу.
Еще в школе их компания часто спорила о литературе, о жизни. Они сочиняли песни и хайку в новом стиле, лирические эссе и показывали их друг другу. Когда один взял себе псевдоним Сэнкоцу («Божественная кость»), кто-то предложил: «А давайте все возьмем псевдонимы с иероглифом „кость“!» Так появились забавные псевдонимы: Хакоцу («Сломанная кость»), Сякоцу («Изящная кость»), Рокоцу («Откровенная кость»), Тэнкоцу («Небесная кость»), Кокоцу («Старая кость»). Какое-то время они, переписываясь и разговаривая, использовали эти псевдонимы с иероглифом «кость». «Старая кость» был одним из тех, кто, как Икудзи и Сэйдзо, каждое утро проделывал путь в три ри до Кумагаи. Его настоящий псевдоним был Кидзан, он был сыном одного из ведущих торговцев синим полосатым ситцем в городе, обычно носил жесткий пояс и очки в серебряной оправе на своем бледном лице. Как и многие провинциальные юноши, он был страстным любителем литературы, выписывал почти все журналы, поначалу часто посылал туда заметки и радовался, видя свой псевдоним в печати, но в последнее время, видимо, решив, что присылать заметки уже недостойно, стал вовсю критиковать перед товарищами публикующиеся ежемесячно романы, стихи и песни. К тому же он любил общаться с писателями-любителями и постоянно переписывался с редакторами местных маленьких литературных журнальчиков, так что в сводках местной литературной жизни часто писали: «В Мусаси Гёда есть Исикава Кидзан». Он был лично знаком с двумя-тремя известными писателями.
Еще один из тех, кто взял псевдоним с иероглифом «кость», – он не очень-то разбирался в литературе, а просто примкнул к компании – его брат держал в Гёда единственную типографию. Проходя мимо, можно было увидеть висящую над стеклянной дверью большую вывеску, испачканную чернилами: «Типография Гёда», и внутри старинный ручной станок, который безостановочно двигал туда-сюда большую рукоять. В основном они печатали рекламные листовки и визитки, иногда им заказывали простые отчеты для уездного управления или полицейского участка, но это случалось крайне редко. Шрифтов в ящиках на полках было мало. И набор, и верстку, и печать хозяин делал один человек. По воскресеньям его младший брат часто стоял перед ручным станком в грязном рабочем кимоно с прямыми рукавами и перелистывал отпечатанные листы.
Не то чтобы они, видя в нем сына богатых родителей, рассчитывали на его карманные деньги и подстрекали его, но в начале апреля Кидзан зашел в эту типографию, долго разговаривал с хозяином и его братом, и, уходя, его лицо сияло радостью от нового плана, когда он сказал: «Значит, если вы готовы терять по семь-восемь иен в месяц, все в порядке. Писателей найдется много, даже без гонораров, да и два-три десятка экземпляров ведь продадутся, правда?» Именно тогда в их компании впервые заговорили о планах издания маленького журнала «Литература Гёда».
На том собрании, где обсуждался этот вопрос, Кидзан сказал:
– Еще в Дзёгандзи в Хани есть Ямагата Фуруки. Он известный писатель, знаменитость в литературных кругах, особенно прославился своими стихами в новом стиле, так что прежде всего нужно заручиться его поддержкой как члена-учредителя. Если он попросит, можно получить рукописи и от Хара Кёка.
– А разве этот Фуруки не из местных самураев?
– Говорят, да… Так что сделать его членом-учредителем проще простого.
Как раз тогда Сэйдзо должен был переехать в Мироку, и товарищи возложили на него ответственность первым навестить тот храм.
В тот вечер, когда зашла речь о «Литературе Гёда», Икудзи спросил:
– Заходил туда?
– К несчастью, попал под дождь.
– Да, точно.
– В следующий раз, как поеду, обязательно зайду.
– Кстати, сегодня Огю-кун ездил в Ханю, ты его не видел?
– Огю-кун? – удивился Сэйдзо.
Огю-кун тоже был из их компании, сын хозяина местного ресторана, работавший на почте в Кумагае. Его перевели на работу в отделение в Ханю, и Икудзи встретил его на углу улицы как раз тогда, когда тот садился в повозку.
– Он там теперь надолго?
– Должно быть. Ведь в том отделении работает его родственник.
– Это хорошо.
– Я тоже подумал, что тебе будет с кем поговорить.
– Но мы не так уж близки…
– Скоро подружитесь, он же добрый человек…
Тут вошла Сигэко с подносом: «Я сегодня днем приготовила, наверное, невкусно получилось…» – это были колобки о-хаги, и она налила чаю. Затем присела рядом с братом и беззаботно произнесла пару слов, но потом появилась высокая фигура ее сестры Юкико и сказала: «Братец, к вам Исикава-сан».
Вскоре вошел Исикава.
Увидев Сэйдзо, он сказал:
– Я к тебе только что заходил.
– Да?
– Мама сказала, что ты здесь.
Усевшись, он спросил:
– Ну что, сэнсэй, устроился благополучно?
Сэйдзо рассмеялся. Икудзи с места в карьер сказал:
– Он говорит, что еще не знает, получится или нет, пока не попробует.
Увидев Исикаву, Юкико и Сигэко поздоровались и тут же ретировались. Пока разговаривали только Икудзи и Сэйдзо, они чувствовали себя свободно и могли подолгу сидеть рядом, но стоило появиться постороннему, как они сразу же становились чопорными. Такова была дружба между Сэйдзо и Икудзи. Так близок был Сэйдзо с этой семьей. Да и манера разговора Икудзи и Сэйдзо совершенно менялась, когда приходил Исикава.
– Я думаю начать выпуск с первого числа будущего месяца.
– Уже все окончательно решил?
– Из Токио обещали прислать материалы… Да и из провинции приходит много рукописей, так что, думаю, все будет в порядке.
С этими словами он достал пять-шесть провинциальных маленьких журналов и токийских литературных изданий, особо отметил один под названием «Малая литература» небольшого формата объемом в 24 страницы, издававшийся в префектуре Окаяма.
– Я думаю сделать примерно так. Я советовался и с типографией Савада, они говорят, что так сойдет, но мне внутреннее оформление не очень нравится, так что думаю сделать верстку по-другому.
– Да-а, внутри не очень-то и красиво, – оба разглядывали журнал.
– А как насчет этого? – Исикава показал им макет в две колонки, по 18 строк, по 24 иероглифа в строке.
– Ну, пожалуй…
Трое молодых людей принялись листать несколько журналов. Икудзи тоже принес свои журналы для сравнения. Лампа ярко освещала трех юношей, склонившихся головами друг к другу, и беспорядочно разбросанные журналы.
Вскоре они в основном остановились на одном из них.
Среди журналов, принесенных Исикавой, был апрельский номер «Мёдзё». Сэйдзо взял его и сначала разглядывал яркие гравюры Фудзисимы Такэдзи (15 октября 1867 – 19 марта 1943 – японский живописец, представитель западноевропейской живописи- прим. ред) и Накадзавы Хиромицу (4 августа 1874 – 8 сентября 1964 – японский живописец и гравер, представитель западноевропейской живописи – прим. ред.), а потом углубился в песни Ёсано Акико (7 декабря 1878 – 29 мая 1942 – японская поэтесса, супруга Ёсано Тэккана – прим. ред.). Новые тенденции «школы Мёдзё» были для иссохшей души Сэйдзо словно родник.
Исикава, видя это, лишь усмехнулся:
– Опять за свое. Ну и поклонник!
– Но ведь действительно хорошо!
– Что в них хорошего? Язык бессвязный, мысли может и новые, но они собрали одни лишь непонятные фразы и воображают, что это поэзия. С представителями школы «Мёдзё» просто беда.
И снова трое принялись обсуждать уже поднимавшийся спор о достоинствах и недостатках школы «Мёдзё».