XI
– Я хотел бы попросить вас стать почетным членом-учредителем… И, если возможно, какую-нибудь рукопись. Пусть даже совсем короткую.
С этими словами Сэйдзо посмотрел на лицо настоятеля храма Дзёгандзи, сидевшего перед ним. Он показался ему менее представительным, чем он ожидал, судя по слухам. Стихи в новом стиле, романы – его имя было довольно известно и в токийских литературных кругах. Сэйдзо когда-то любил читать его сборники стихов. Читал и его романы в журналах. Он слышал, что когда тот стал настоятелем здесь год назад, то лишь в силу неизбежных обстоятельств, связанных с предыдущим настоятелем, и, хотя это один из знаменитейших храмов в Ханю, ходили слухи, что жалко такого человека в деревенском храме. Но он и представить не мог, что это будет такой невысокий, щуплый, хрупкий на вид субъект.
По дороге домой в субботу Сэйдзо зашел на почту в Ханю к Огю Хидэносукэ, и поскольку тот как раз был знаком с Ямагатой Фуруки из Дзёгандзи, они вместе и нанесли визит.
– Это интересно… Это интересно, – повторял настоятель. Завязался разговор о «Литературе Гёда».
– Конечно, я приложу все усилия… Что-нибудь, ну, для начала, может, стихотворение предложу. И Хара в Токио скажу… – так сказал настоятель, легко кивнув.
– Пожалуйста, будьте так добры. – попросил Сэйдзо.
– А вы, Огю-кун, тоже с нами?
– Нет, я… я в литературе ничего не понимаю, – Огю-сан, с виду типичный сын горожанина, рассмеялся и почесал голову. Еще со времен средней школы, в отличие от Исикавы, Като и Сэйдзо, он не увлекался изящной словесностью, религией и тому подобным. Следовательно, в нем не было ничего мечтательного. Окончив среднюю школу, он сразу пошел работать на почту, где помогал и раньше, и вышел в мир без недовольства и неудовлетворенности.
Комната настоятеля была размером в десять татами, с высоким потолком. Перед ней расстилался сад с камелиями, соснами, азалиями, османтусами и другими растениями, а к нему примыкал длинный коридор, ведущий в главный зал. Были видны черепичная крыша и потемневшие сёдзи шеститатамной комнаты в пристройке к главному залу. Книжный шкаф был полон иностранных книг.
Настоятель, к удивлению, разошелся в разговоре. Он рассуждал о легковесности нынешних литературных кругов и вреде клановости, говорил: «В Токио вообще невозможно учиться. Не зря же слышны голоса в пользу деревенской жизни». Несмотря на непрезентабельную внешность, в его словах был жар, который волновал молодых людей.
От разговора о стихах перешли к романам, к пьесам, и беседа не думала кончаться. Зашла речь и о поэзии школы «Мёдзё». Настоятель тоже восхвалял лирику Ёсано Акико. «Верно, не нужно придираться к словам. Чтобы вместить новые мысли, нужны и новые способы расположения слов…» – так он согласился с точкой зрения Сэйдзо.
Вдруг темой разговора стал идеал, и при этом лицо настоятеля внезапно оживилось. Время, когда настоятель учился в Васэда, было эпохой Коё (Одзаки Коё (16 декабря 1867 – 30 октября 1903) – японский писатель, один из родоначальников современной японской литературы, друг Таямы Катая – прим. ред.) и Рохан (Кода Рохан (23 июля 1867 – 30 июля 1947 – классик японской литературы, также знакомый Таямы Катая – прим. ред). Он общался с эмоциональными представителями так называемого «Литературного мира». Был близок со студентами, любившими стихи Гейне. Для него, пришедшего в свободное литературное общество Васэда из дзенской школы Сото-сю в Адзабу, это было словно выход из зимнего голого леса в поле с зеленой листвой. А теперь он вернулся к такой жизни, так что в целом он успокоился, но временами прежняя страсть все же прорывалась наружу.
– Человек не может жить без идеала. И в религии идеал очень ценится. Ассимиляция, слепое увлечение – все это от отсутствия идеала. Стремление к прекрасной любви – это тоже идеал… Сила в том, чтобы не желать слепо подчиняться чувству, как обычные люди. Будда тоже говорил: «Единое сердце», проповедуя единство духа и плоти, и мы понимаем, что должны подчиняться силам природы, – но именно то, что у человека есть идеал и есть стремление к чему-то, придает ему смысл.
Сэйдзо чувствовал, что его просто затягивает горячая речь и пыл настоятеля, который сутулился все сильнее, и на его бледном лице выступил легкий румянец. Его слова сильно отзывались в груди. Идеи и стремления, о которых он прежде читал в книгах и стихах, были еще пустой мечтой. Оглядываясь вокруг, он не видел никого, кто бы говорил о таком. Если только не разговоры о шелководстве, то о зарабатывании денег, о том, большое жалованье или маленькое – большинство людей в мире живут заботами о хлебе насущном. Если заговоришь об идеалах, тебя, как несмышленыша, не знающего жизни, в два счета высмеют.
В словах настоятеля был такой смысл: «Успех или неуспех не имеют никакой ценности для личности. Многие оценивают по этому критерию, но я считаю, что истинная оценка должна производиться не по нему, а по критерию идеала и вкуса. И у нищего может быть прекрасная личность». Сэйдзо почувствовал, что обрел могущественного утешителя для своей одинокой жизни.
Между хозяином и гостями стояли два керамических переносных очага для согревания рук, а в вазочке для сладостей лежали компэйто. Жена настоятеля, плотного телосложения и смуглая, полная противоположность ему, наливала чай, который давно остыл и стал мутно-желтым.
Спустя час двое друзей шли по длинной мощеной дорожке от главного зала к воротам храма. Рядом с колокольней стоял запертый наглухо зал Фудо, а на его высоком краю играли две-три няньки с повязанными на лоб полотенцами. Между стволами пяти-шести больших деревьев гинкго была развешана основа для синего полосатого ситца, которую усердно натягивала женщина лет двадцати пяти – двадцати шести с прической в виде гребня.
– Интересный человек, – оглянувшись на друга, сказал Сэйдзо.
– И к тому же очень хороший.
– Не думал, что в такой глуши найдется такой человек. Я слышал, что жалко его в деревенском храме, и правда…
– Говорил, что тяжко без собеседника.
– Еще бы, в деревне ведь одни крестьяне да горожане.
Они прошли ворота храма и вышли на дорогу, обсаженную вязами. С одной стороны нее была грязная канава, и при их приближении несколько лягушек прыгали с обочины в воду. В воде плавали черные и зеленые водоросли.
В полуоткрытую раздвижную дверь была видна в профиль бледнолицая девушка за работой.
Проходя мимо, Сэйдзо спросил:
– А в главном зале того храма есть комната?
– Есть. В шесть татами, – обернулся друг.
– Как думаешь, не согласился бы он меня приютить?
– Должен согласиться… До недавнего времени там жил полицейский, снимал и готовил сам.
– А тот полицейский уже уехал?
– Слышал, на днях перевели в Ивасе.
– Ты с ним в хороших отношениях, не мог бы ты попросить за меня? Я буду готовить сам или как-нибудь еще, с едой не буду его обременять, лишь бы комнату сдал.
– Это хорошая идея, – Огю-кун тоже согласился. – Отсюда до Мироку почти два ри… И до Гёды в субботу недалеко.
– Да и многому можно у него научиться. Несравненно лучше, чем снимать комнату в каком-нибудь захолустье вроде Мироку.
– Верно, и у меня появится собеседник.
Решили, что Огю-сан к следующему понедельнику все узнает, и двое друзей расстались на углу у полицейского участка.