IV
Утром, когда он проснулся, тихо моросил весенний дождь.
Промокшая зелень пшеницы и желтизна цветов рапса окрашивали поля в более яркие, чем обычно, краски. По деревенской дороге прошел один зонт-«змеиный глаз».
После восьми Сэйдзо, одолжив прочный бумажный зонт, отправился в путь под дождем. На зонте было крупно и черно написано: «Канцелярия деревни Митагая-мура».
С ветвей у ручья рядом с «Огавой» капли дождя застучали по его зонту. В ржавой черной воде тритоны показывали свои красные брюшки. Вдруг, из дома у начала главной улицы, появилась та самая белокожая девушка О-Тане из «Огавы». Накинув на волосы белое полотенце и не раскрывая зонтика, она спешно шла под капающими с деревьев крупными каплями в его сторону, но, поравнявшись за несколько шагов, встретилась с Сэйдзо взглядом, слегка кивнула, улыбнулась и прошла мимо.
В школе уроки еще не начались, и у входа, возле места для обуви, громоздились зонты учеников. Многие мальчики и девочки шли, неся свертки за поясом и подобрав полы одежды. Среди мокнущих под дождем были и озорники, вертящие зонты на земле, как колеса, и девочки лет двенадцати-тринадцати, которые, придерживая ручку зонта на шее, медленно шагали. С мыслью, что со следующей недели именно он будет учить этих детей, Сэйдзо прошел мимо них.
Так как дождь начался на рассвете, дорога была еще не так уж плоха. Там, где проезжали повозки и лошади, было грязно, но еще оставалось много мест, где, ступая осторожно, можно было не увязнуть в грязи. В сухую землю по краям дороги дождь лишь слегка успел впитаться.
Он зашел в канцелярию деревни Идзуми, чтобы повидать заместителя старосты, но тот еще не пришел на работу. В длинной грязной канаве вдоль дороги беспорядочно росли тина, побеги рогоза, тростника и частухи, а сверху нависали заросли бамбука, отягощенные дождем. Капли дождя падали с них беспорядочно.
У края дороги стоял маленький крестьянский дом с покосившимся карнизом, на стене которого висели мотыга, плуг и старый дождевой плащ. Растрепанная толстуха, прислонившись к столбу, кормила грудью ребенка, родившегося в этом году, а мужчина лет сорока, похожий на хозяина, с бородатым лицом, скучал без работы из-за дождя, лениво потягивался и зевал.
Старое святилище Хатимангу с соломенной крышей виднелось с главной улицы. Рядом с воротами-тории были вывешены списки с именами жертвователей и суммами на ремонт святилища, старые и новые. На огромных деревьях дзельквы вокруг уже начинали набухать почки. Перед ящиком для пожертвований две няньки, с повязанными на лоб полотенцами, звонко пели колыбельные.
В одной лавке неаппетитно лежал вчерашний непроданный печеный батат. Тонкий, как нити, дождь скользил по ее низкому карнизу.
На полях виднелись тутовые деревья, едва пустившие побеги, ослепительно желтые цветы рапса, заросшие луговым горошком, фиалками и травой межи, а вдали – богатый дом с белыми стенами, окруженный рощей криптомерий и дубов.
Повсюду слышался звук ткацких станков, ткущих синий полосатый ситец. Непрерывно доносился занятый, торопливый стук. Иногда казалось, что вокруг нет подходящих домов, и непонятно, откуда идет этот звук. Иногда доносилась и молодая, задорная песня.
На углу, где дорога расходилась в сторону набережной Хотто, была известная в этих краях лапшичная. С утра в большом котле кипела вода, и мужчина, похожий на хозяина, месил на большой доске муку для лапши и усердно раскатывал тесто. Молодая служанка в красном переднике смеялась и разговаривала с каким-то знакомым крестьянином.
На повороте дороги стоял старый камень. Это был пограничный камень, поставленный еще до Реставрации Мэйдзи (1868 год), на котором было написано: «Отсюда начинаются владения Ханю».
С одной стороны дороги тянулся длинный ряд тонких вязов посреди рисовых полей. Вдоль него текла узкая речка, и в тени проросших водорослей плескалась мелкая рыбешка. Дилижанс промчался, вздымая грязь.
Когда он ехал сюда, на крыше грязной двухэтажной лачуги с деревянной кровлей, где торговали дарумой, на ярком дневном солнце сушилось стеганое одеяло с грязными пятнами от пота, а внизу бледнолицая женщина усердно натягивала бумагу на сёдзи. Сегодня сёдзи были наглухо закрыты, и в темных местах бросалась в глаза противная сине-зеленая плесень.
Дорога становилась все хуже. Уже не осталось мест, где можно было бы ступить, не шлепая по грязи. Даже ступая, не отрывая пяток от земли, из-под стоптанных гэта постоянно летели брызги. Поднялся ветер, дождь стал лить косо, и рукава промокли.
Городок Ханю был безлюден. Лишь изредка проходили люди с прочными зонтами или зонтами-«змеиными глазами», широкие улицы с длинными навесами тянулись безмолвно и пусто. Перед почтовым отделением стояла молодая женщина, пришедшая получить денежный перевод, в магазине тканей приказчик и ученики толпились кучкой и разговаривали, в магазине таби среди сложенных тканей синего полосатого ситца мастер усердно шил таби. Перед магазином заморских товаров с новой стеклянной витриной стоял один велосипед, наполовину мокрый от дождя, капающего с карниза.
На перекрестке в центре города возвышалась пожарная каланча.
Оттуда дорога вела уже в Гёду. Мимо табачной лавки, лапшичной, большого входа в дом врача, интересной по форме сосны, возвышавшейся над забором, мимо богатого дома, где из колодца-фукии била чистая вода, он вышел на дорогу, где проходил заросший травой ров, и увидел ворота с облезлой белой краской и табличкой «Отделение полиции Ханю». Один полицейский, побрякивая мечом, вышел из-под завесы дождя.
Затем снова потянулись задворки города. В основном это были старые бедные дома с деревянной кровлей. Перед конюшней стоял один дилижанс, и, похоже, он уже собирался отъезжать, так как в него сели два-три пассажира. Сэйдзо остановился и спросил, но, к несчастью, мест не было, и его не взяли в этот рейс.
Фигура Сэйдзо еще некоторое время была видна среди старых домов на задворках, как вдруг он открыл раздвижную дверь в одном маленьком доме и зашел внутрь. Там была женщина средних лет.
– Не могли бы вы одолжить мне пару гэта?.. Я попал под дождь по дороге из Мироку и совсем размяк.
– С удовольствием!» – женщина достала для него высокие гэта-асида.
Зубья гэта-асида стерлись и покосились, и идти в них было невыносимо трудно. Лучше, чем в стоптанных гэта, но брызги все равно понемногу летели.
В конце концов, он сел в Синго на повозку за пятнадцать сен.