XXXV
В тот же день, вечером, отец Иван позвал к себе рычевскую просвирню, Авдотью Гавриловну.
– Как бы ты мне просфору испекла, – говорил он:– только не такую, какие пекутся у нас, а большущую…
– Как у Сергий преподобного! –перебила его просвирня.
– Вот, вот!
– Что же, это ничего, можно, батюшка.
– Только ты займись этим делом сегодня же, потому что завтра просфора эта мне в обедню спонадобится…
– Слушаю-с.
– И нельзя ли испечь ее из самой лучшей муки.
– У меня немножко картофельной муки осталось, так я из нее и испеку; как раз под лаврскую подойдет.
– Вот это-то мне и требуется!
– Слушаю-с, испеку…
Просвирня вышла, а отец Иван, пройдясь раза два по комнате, развел руками и проговорил: «Что же делать! хотя и не настоящая лаврская просфора будет, а все-таки скажу, что из лавры привез, что заздравная, о здравии ее вынимать подавал… Старухе будет это приятно, а просфора – все просфора, где бы испечена ни была!»
На следующий день отец Иван встал ранешенько, отслужил заутреню и обедню, за проскомидией 18 вынул из большущей просфоры частицу за здравие рабы божьей Анфисы, просфору эту тщательно завернул в бумажку и пошел домой пить чай. Асклипиодот все еще спал. Напившись чаю, отец Иван позвал Веденевну и вместе с нею отправился в погребицу и в кладовую. Из погребицы он собственными своими руками вытащил маленькую липовую кадочку с превосходным сотовым медом, а из кладовой – красивую коробочку пастилы, которую, во время поездки своей в Москву, он купил на станции Коломна. Все это отец Иван порешил отвезти в дар Анфисе Ивановне. Внеся кадушечку в комнату, он тщательно пересмотрел соты, полюбовался гнездившимся в них медом, выкинул мертвых пчел, затем, аппетитно облизав пальцы, прикрыл соты громадными листьями лопуха и увязал кадочку чистым полотенцем. Кадушечка с медом, коломенская пастила и лаврская просфора поселили в отце Иване уверенность, что при виде всего этого Анфиса Ивановна всенепременно придет в умиление и уж никоим образом не откажется от поездки к предводителю. Таковая уверенность настолько благотворно подействовала на отца Ивана, что поступок сына казался ему уже не столь позорным, каковым казался прежде. «И в самом деле, – рассуждал он: – чем же особенно позорен данный поступок? Деньги взял он не для себя, а для несчастной женщины, сам открыл это Скворцову, дал слово при первой же возможности возвратить взятое… где же тут кража?! Не правильнее ли проступок этот назвать просто-напросто легкомыслием юноши, у которого в голове не перестал еще крутить ветер. Вот, например, разграбление банков, лихоимство, это дело десятое! Это действительно позор!»
Вспомнив историю банка, а одновременно с тем и обанкротившегося купца, отец Иван окончательно уже примирился с поступком сына, и когда тот вошел в комнату, то даже с какою-то ласкою встретил его.
– Что рано вскочил? – спросил он его.
– Не спится что-то!
– Беспокоишься?
– Еще бы!
– А бог-то на что! – проговорил отец Иван: – он, брат, все видит и о всех печется!..
– До бога-то далеко, говорят! – заметил Асклипиодот. – Нет, уж лучше к Анфисе Ивановне, это поближе будет…
Отец Иван плюнул даже.
– Что ты это! – вскрикнул он:. – возможно ли говорить таким образом! Никто, как бог. Бог мир создал. Он один и правит им! Без бога ни Анфиса Ивановна, ни прокурор, ни предводитель ничего не сделают. Добрый ты, братец, малый, а иногда такую штуку ляпнешь, что даже волос дыбом становится.
– Спасибо, что хоть добрым-то назвали…
– А что же! Разве у тебя не доброе сердце?.. Нет, сердце у тебя доброе, только ветер в голове! Ну, да бог даст, всё это со временем пройдет! Поступишь на службу, авось остепенишься! Однако вот что, – проговорил он, взглянув на часы: – время и к Анфисе Ивановне отправляться… прикажи-ка мне лошадей запречь. Ведь с Анфисой Ивановной только и можно по утрам разговаривать, а потом она как-то разумом тускнеть начинает.
– Так вот почему вы с нею только по вечерам в карты-то и играете! – вскрикнул Асклипиодот.
– Дурак! – проворчал отец Иван, но «дурак» этот был произнесен так добродушно, что Асклипиодот невольно принялся обнимать отца.
Немного погодя отец Иван ехал уже в деревню Грачевку. Из-за пазухи торчала у него коробка с коломенской пастилой, в ногах помещалась кадушечка с медом, а в руках держал он просфору, завернутую в бумагу.
Увидав в окно подъехавшего отца Ивана, Анфиса Ивановна даже ахнула от удовольствия.
– Ну что, благополучно ли съездил? – спросила старушка, встречая его в дверях залы.
– Покорнейше вас благодарю, – ответил батюшка, помолясь на иконы и благословляя Анфису Ивановну. – Съездил благополучно, господь привел святыням поклониться…
И, подавая ей просфору, прибавил:
– А вот это вам, сударыня кумушка, просфора от преподобного Сергия Радонежского, за ваше здравие вынута…
– Спасибо, спасибо! – проговорила Анфиса Ивановна, крестясь и целуя просфору, – а это что у тебя из-за пазухи торчит?
– Это пастила коломенская…
– Ну-ка, дай-ка попробовать…
– Зачем же пробовать, кумушка? Кушайте на здоровье… это тоже для вас куплено, в Коломне, на месте преступления…
– Там у тебя в тележке еще кадушечка стояла какая-то! – перебила его Анфиса Ивановна, взяв коробку с пастилой.
– Стояла.
– С чем она?
– С медом сотовым…
– Это мне тоже?
– Вам, кумушка, конечно вам, кому же еще…
Но Анфиса Ивановна уже не слушала священника и, отворив дверь в переднюю, крикнула Потапычу:
– Там, у батюшки в тележке, кадушечка с медом стоит, принеси сюда…
И потом, обратясь к отцу Ивану, спросила:
– А мед из Москвы тоже?
– Нет-с! Мед собственный, свои пчелки натаскали. Те два предмета из Москвы, а этот – домашний…
– А калачиков и саечек не привез?
– Не догадался, кумушка, простите великодушно… из ума вышло!..
– Ну, что же делать! Оно, конечно, жалко, что не привез, а все-таки теперь не воротишь… жалей, не жалей!.. А хорошо было бы чайку напиться с калачиком с московским…
– Чего бы лучше! – подхватил батюшка: – ну да вот подите же. Словно ветром из головы выдуло!..
– Жалко, жалко… – повторила Анфиса Ивановна, и как будто немножко рассердилась.
Мед, однако, поправил все дело. При виде кадушечки, доверху наполненной белыми, душистыми сотами, Анфиса Ивановна от удовольствия улыбнулась и даже руками всплеснула.
– Ну, вот за это спасибо! – проговорила она. – Это не чета твоей пастиле дурацкой!.. Спасибо, спасибо!.. Вот мы с тобою пообедаем, а после обеда и поедим медку со свежими огурчиками. Чудесная, брат, штука мед с огурцами!.. Да! – прибавила она, как будто что-то вспомнив:– ты водочки тяпнуть не хочешь ли?..
– Не рано ли будет?
– А ты уж не притворяйся, по глазам вижу, что хочешь!..
И, обратясь к Потапычу, проговорила:
– Ну-ка, Потапыч! принеси-ка сюда водочки, а на закуску грибков опеночек, ветчинки и еще чего-нибудь… а потом на стол накрывай, что-то в животе урчать начинает, обедать пора. Мелитина-то Петровна дома, что ли?
– Никак нет-с.
– А, нет, так после пообедает, ждать ее не стану! Вот еще!
И, как-то особенно приятно улыбнувшись, прибавила:
– По правде сказать, обедать-то и раненько, да уж очень медку захотелось!.. А это я соврала, – прибавила она, – что в животе-то урчит! Соврала, чтобы Потапыч не ворчал!.. есть не хочется, рано…