XXXIV
Хорек подобрал вожжи, осторожно выехал со двора, чтобы не зацепить за верея колесами, поворотил направо, свистнул сквозь зубы и легонькой рысцой покатил по улице села. Отец Иван, перекидываясь то направо, то налево, глаз не сводил с лихой тройки и, любуясь ею, даже облизывался как-то, словно и невесть какую сласть во рту держал.
Выехав из села, они спустились в лощинку, переехали мостик и только было вылетели на гору, как увидали впереди какую-то жирно раскормленную тройку, едва тащившую ноги по гладкой полевой дороге. Отец Иван первый увидал ее.
– Ну, – проговорил он: – кто-то нам навстречу едет!
– Уж не ко мне ли! – вскрикнул становой. – Беда, как задержат!.. – Обратясь к Хорьку, спросил: – не знаешь, кто это?
– Не разгляжу что-то, Аркадий Федорович; далеко еще…
Но отец Иван перебил Хорька.
– А я так разглядел! – проговорил он: – лошади знакомые…
– Чьи?
– Анфисы Ивановны.
– Быть не может!
– Ее.
– Неужто она сама едет?
– Кто едет – не разгляжу еще, а лошади ее, вон и Абакум на козлах.
– Господи! Неужели она! – засуетился становой. – Уж не ко мне ли насчет моста. Чур меня, чур меня! – бормотал становой, крестясь и отплевываясь. – Я спрячусь, ей-ей спрячусь…
И, быстро сбросив с себя шинель, он укрылся ею с головой. Но опасения станового оказались напрасными, ибо, только что он успел спрятаться, как отец Иван, продолжавший пристально всматриваться в тройку, вдруг вскрикнул:
– Успокойся! не она это, а Мелитина Петровна.
Услыхав, что ехавшая им навстречу была не Анфиса Ивановна, а ее племянница, становой быстро выскочил из-под шинели и принялся хохотать во все могучее свое горло.
– Вот так штука! – кричал он. – Сама полиция струсила!..
И он продолжал хохотать даже в то время, когда обе тройки остановились, поровнявшись между собой.
– Что это вы хохочете? – крикнула Мелитина Петровна, не сходя с дрог: – уж не над моим ли экипажем?
Становой взглянул на экипаж и, увидав высокие и длинные дроги, на которых Мелитина Петровна имела вид воробья, сидевшего на крыше, и кучера Абакума, преспокойно набивавшего себе нос табаком, захохотал еще пуще.
– Чего он хохочет? – спросила Мелитина Петровна отца Ивана.
– С радости, сударыня, с радости.
– С какой это?
– Думал, что Анфиса Ивановна едет, и испугался, а когда увидел, что это вы, то обрадовался.
– Послушайте-ка вы, веселый человек! – проговорила Мелитина Петровна, подбегая к тарантасу и толкая станового за плечо: – будет вам хохотать! Я к вам…
– Ко мне? – вскрикнул становой: – виноват, некогда…
– По очень важному делу! – перебила его Мелитина Петровна.
– Что такое? – спросил становой. И вдруг словно окаменел и насторожил уши.
– Ходатаем являюсь…
– За кого?
– За рычевских крестьян. Вы у них весь скот описали, дали две недели сроку… Завтра срок этот истекает, следовательно, завтра вы являетесь в Рычи и распродаете скот.
– Распродаю.
– Послушайте, голубчик, не делайте этого.
– А подати?! Нет, этого невозможно!..
– Вы выслушайте.
– Не могу-с! Я глохну, когда дело касается податей; я слепну, немею… и перестаю быть человеком.
– Да вы не горячитесь. Через неделю они получат арендную плату с кабака князя Изюмского, со склада графа Петухова, с лавочника, с трактирщика и деньги вам внесут, но только не завтра, а через неделю.
– Что же они молчали, подлецы! – крикнул становой, мгновенно, как порох, вспыхнув от гнева.
– Фи! как вы ругаетесь! – перебила Мелитина Петровна, и даже слегка ударила его зонтиком.
– Как же не ругаться-то! За что же они, скоты, целый-то день промучили меня. Ведь я охрип с ними! Ах, подлецы! ах, мерзавцы!
– Видно, что старого леса кочерга! – подшутила Мелитина Петровна.
– Старого, сударыня, старого! Скажи они мне тогда же, что у них предвидится аренда, я бы наложил на нее арест, и шабаш! А ведь они, скоты, целый день заставили меня орать!..
– Так это возможно?
– Конечно, возможно!
– Спасибо вам. Так я, значит, поеду и успокою их…
Становой даже руками всплеснул.
– Господи! Что за наивность! – вскрикнул он. – Ох, уж эти мне сентиментальные барышни! Слышите: успокою! ха, ха, ха!
И, переменив тон, он спросил с досадой:
– Так неужели же вы думаете, что они, подлецы эти, беспокоятся о чем-либо!..
– Конечно…
– О, идиллия! О, поэзия…
– Если бы не беспокоились, не поймали бы меня среди улицы…
– Ох, уж эти мне барышни.
– Не стали бы просить меня…
– Не стали бы, конечно! А уж этому рычевскому старшине, вы меня извините, я морду попорчу…
Но, вдруг что-то вспомнив, становой засуетился, накинул на плечо шинель и заговорил торопливо:
– Однако я с вами заболтался!.. Извините, но… мне ехать надо; извините, до свиданья…
– Вы куда теперь?
– В Путилове, дело важное, не терпящее отлагательств.
– Небось подати опять?
– Нет-с, поважнее…
– Ну, мертвое тело…
– Нет-с, это не мертвое.
И вдруг, пригнувшись к уху Мелитины Петровны, он принялся ей что-то шептать.
– Вот как! – протянула та.
– Н-да-с, вот-с мы как-с! на европейский манер!..
И он даже подмигнул глазом.
– Что же вы намерены делать?
– Пронюхивать, а потом хапать!
– А вы куда, отец Иван? – спросила вдруг Мелитина Петровна, обращаясь к священнику.
– Ко дворам, сударыня…
– Это ваши лошади, сзади?
– Мои-с.
– Знаете что! – проговорила она как-то особенно быстро. – Лошади Анфисы Ивановны так дряхлы, что я никогда не доеду на них… а у меня тоже «спешное дело есть, не требующее отлагательств», – передразнила она станового. – Поэтому позвольте мне сесть в вашу тележку… ведь вам мимо Грачевки-то ехать!..
– В таком случае со мной садитесь! – перебил ее становой. – Я довезу вас до Путилова, а в Путилове пересядете к отцу Ивану.
– Мне все равно… Только где же я сяду?..
– Рядом со мной, а «батяй» на своих поедет!
Немного погодя Мелитина Петровна сидела уже рядом с становым, а отец Иван – в своей тележке. Абакуму было приказано ехать домой.
– Ну, Хорек! – говорил становой, когда поезд тронулся: – прокатишь, что ли?
– Извольте, Аркадий Федорович…
– Так, чтобы дух замирал…
– Можно-с! Только надо подождать, когда на степь выедем!..
Хорек подобрал вожжи, качнулся направо, качнулся налево, свистнул сквозь зубы и пустил тройку крупной рысью. Хотя отца Ивана и обдавало пылью из-под тарантаса станового, но он все-таки не отставал. Так проехали они с версту. Наконец поля окончились, и началась степь. Словно скатертью раскидывалась она на далекое пространство, ровная, гладкая, беспредельная… Трава была уже скошена, и сметали в стога. Молодая отава изумрудным бархатом покрывала степь… в воздухе кружились ястреба, а солнце между тем так и проливало свои лучи на все окружающее. Выехали наши путешественники на стерь и словно духом воспряли! Хорек свистнул, повел вожжами, и тройка понеслась марш-маршем. Она мчалась, вздымая облака пыли, но не дремал и отец Иван… кровь закипела в нем, он выхватил вожжи из рук батрака, стал стоймя в тележке, ахнул, гикнул, и не прошло пяти минут, как вылетел из-за, тарантаса и, поровнявшись с ним, полетел рядом. Он стоял, немного запрокинувшись назад, выставив вперед правую ногу, вытянув обе руки… волосы и борода развевались по ветру, фалды полукафтанья тоже, а лошади летели все шибче и шибче, закусив удила, разметав гривы, приложив уши…
– У волости подожду, – крикнул он Мелитине Петровне. И вдруг, опустив вожжи, разом обогнал тройку Хорька и, вылетев вперед, понесся быстрее ветра вольного!..
Как ни мчался Хорек, как ни метался на козлах, как ни рвался вперед, а все-таки остался позади. А Мелитина Петровна сидела, сдвинув брови, погруженная в думу, и словно не замечала всей этой страстной борьбы!..