XXXIII
Становой Дуботолков принял отца Ивана чуть не с распростертыми объятиями. Он был в самом веселом расположении духа. Угрюмое и нахмуренное лицо его сияло довольством, толстые губы весело улыбались, а вечно сердитые глаза блестели каким-то самым добродушным блеском. Завидев отца Ивана, он даже выбежал на крыльцо и заранее растопырил руки для объятий.
– Говори: слава богу! – крикнул он.
Отец Иван вылез из тележки, и в ту же минуту почувствовал себя в могучих объятиях станового.
– Говори: слава богу.
– Да что такое?
– Говори…
– Ты объясни прежде.
– Не отстану! – говори…
– Говори, говори! – передразнил его отец Иван, однако тут же исполнил желание станового.
– А теперь пойдем в кабинет, и я тебе все расскажу…
И, схватив отца Ивана за руку, он потащил его в дом. Когда они очутились в кабинете, становой усадил своего бывшего коллегу в кресло, уселся рядом с ним и, пригнувшись к уху, прошептал едва слышно:
– Наклевываются!
– Кто? – спросил отец Иван.
– Они.
– Да кто они-то?
– За кого награды-то выдают!
И, вдруг вскочив со стула, он ринулся к письменному столу, торопливо отпер ящик и, вынув какую-то брошюрку, торжественно поднял ее кверху.
– Вот она! вот она! – шептал он, захлебываясь: – вот она, матушка! вот она, родимая!..
И, поднеся брошюрку чуть не под нос отцу Ивану, прибавил:
– Прочти-ка!
Отец Иван прищурил глаза, прочитал заглавие и остолбенел.
– Каково!
– Откуда же это? – спросил отец Иван.
– Бог послал!
– Ты шутишь все…
– Нет, не шучу, брат!
И, снова понизив голос, прибавил:
– А коли проявились у нас эти книжонки, значит, проявились и они. Теперь у меня сыщики по всему стану рассыпаны! Кишат как муравьи в муравейнике, как гончие собаки по лесу, как пчелы в улье… по деревням, по селам, по хуторам, по базарам, по трактирам, по церквам даже – всюду рассыпались!
А отец Иван сидел задумавшись, опустя голову, и словно не слушал расходившегося станового.
– Вот это так дело! – восклицал между тем становой, потирая руки.
– Однако ты все-таки не сообщил мне: откуда же именно добыл ты эту книжонку? – спросил, наконец, отец Иван.
– В Путилове, братец, в селе Путилове, на базаре.
– Как! продавали? – чуть не вскрикнул батюшка. А становой подскочил к нему и, закрыв ему рот ладонью, прошептал:
– Что ты, с ума спятил! Тише!
– Да ведь здесь же нет никого.
– А окна, а двери, а ты, а я! Теперь я самого себя боюсь. Ложусь спать, так все двери запираю, все окна закупориваю – чтобы во сне не сбрехнуть!.. Запирай и ты.
– На кого же подозрение-то падает?
– Пока ни на кого еще!.. Брошюрка, братец ты мой, была подброшена во время базара на площадь и поднята одним мужиком. Мужик был неграмотный, встретился ему писарь волостной, он и показал ему книжонку, а писарь как прочитал, так в ту же секунду ко мне. Теперь оба они, и мужик и писарь, под арестом сидят, под строжайшим караулом!
– Их-то за что же?
– А чтобы не разболтали!
И, переменив тон, прибавил:
– Позавтракаю, я тотчас в Путилово…
– Зачем?
– Причуивать, разнюхивать… Уж я донес и прокурору, и исправнику, и жандармскому…
– Да, грустно, – заметил отец Иван. – Ведь Путилово-то всего в пяти верстах от Рычей… Однако, – прибавил он, немного помолчав и поднимая опущенную голову: – у всякого свои заботы! У тебя свои, а у меня свои! Ведь я по делу к тебе приехал…
– Ах, да! – вскрикнул становой, ударив себя по лбу. – Про тебя-то я забыл совсем! Ну что, съездил в Москву-то?
– Съездил!
– Что же, удачно?
– В том-то и дело, что не совсем…
– Почему же?
– Не знаю. Скворцов взял с меня деньги, подписал составленное тобою заявление к мировому, а мировой не принимает его в резон…
– Как так! ведь в заявлении сказано же, что деньги нашлись, что подозрение, падавшее на твоего сына, не имеет основания, и что Скворцов, наконец, просит о прекращении дела.
– Да, все это сказано!.. Скворцов даже лично к мировому ездил, а мировой говорит, что все-таки дело без разбора нельзя покончить, что заявление необходимо проверить на суде, ибо дело это не гражданское, а уголовное.
Становой задумался, прошелся раза два по комнате и затем, остановившись, проговорил:
– А ведь пожалуй что и так! Как же быть-то?
– Иными путями хочу! – проговорил отец Иван.
– А именно?.
– Оказывается, что судья родной брат нашему прокурору.
– Ну?
– Хочу его просить, чтобы он замолвил за меня словечко.
– А ты знаком с ним?
– С ним-то я незнаком, но ведь он друг и приятель предводителя… Так вот я и хочу ехать к Анфисе Ивановне и попросить ее переговорить с предводителем, кстати теперь он у себя в имении живет. Предводитель, конечно, уважит старуху и не откажется повлиять на прокурора, а прокурор на брата. Вот я и приехал с тобой посоветоваться! Одобришь ли ты мой план?
Становой хотел было ответить что-то, но, услыхав в соседней комнате стук ножей и тарелок и звон стеклянной посуды, подхватил отца Ивана под руку и проговорил:
– Чу! завтрак подали! Пойдем-ка выпьем да закусим!.. Авось за завтраком-то лучше придумаем, как быть и что делать.
И оба они оставили кабинет и перешли в залу. Завтрак был действительно подан. Становой «долбанул» квасной стакан водки, отец Иван две рюмки, и приятели принялись за еду.
– Эй, ты, рыло свиное! – крикнул вдруг становой, обращаясь к двери. Дверь мгновенно распахнулась, и в ней показался рассыльный. Словно кукушка на часах, выскочил он и стал как вкопанный. – Лошадей закладывают?
– Так точно, вашескородие.
– Хорек едет?
– Так точно, вашескородие.
– Скажи, чтобы поскорей запрягали.
– Слушаю, вашескородие.
– А теперь исчезни!..
Рассыльный исчез опять-таки как исчезает кукушка, а отец Иван и становой принялись за еду и за обсуждение Асклипиодотовского дела. К концу завтрака они порешили, что так как ни в одном серьезном деле невозможно обойтись без барыни, то и в данном случае следует ехать к Анфисе Ивановне и просить ее содействия. В это самое время у крыльца послышался стук подъехавшего экипажа, звон колокольчиков, громыхание бубенцов, и становой, заглянув в окно, вскрикнул:
– А! вот и лошади поданы!
И, быстро вскочив с места, бросился в кабинет.
– А знаешь ли, что я придумал! – проговорил он, возвращаясь в залу с портфелем подмышкой, в шинели и в кепи на голове. – Ведь в Рычи-то тебе через Путилов ехать… Поедем-ка со мной. До Путилова поболтаем дорогой, а в Путилове ты можешь пересесть на своих лошадей и следовать дальше!.. Там уже недалеко… Ну, говори, едешь, что ли?
– А как мои лошади за ямскими-то не поспеют! – возразил отец Иван.
– Ох, уж рассказывай!.. Будет тебе сиротой-то прикидываться!.. Точно я лошадей твоих не знаю!
– Да ведь и я знаю, какова тройка у Хорька!
– Ну, нечего зубы-то заговаривать! Едем!
– Пожалуй! – проговорил отец Иван нехотя и взял свою шляпу.
Когда они вышли на крыльцо, экипажи были уже поданы. Впереди стоял тарантас станового, а сзади тележка отца Ивана.
– А! приятель, здорово! – крикнул отец Иван Хорьку, кивнув головой и бросив взгляд на тройку.
– Здравствуйте, батюшка! – проговорил тот.
– Что? Все лопоухий в корню-то бегает?
– Все он, батюшка.
– Добрый конь, выносливый…
– Нет, у вас вот так лошадки! Невелички, а с огоньком.
– Чего там! Одры, так они одры и есть! – проговорил отец Иван, польщенный похвалою Хорька, садясь в тарантас рядом с становым.
– Трогай!