XVII
В этот самый момент дверь распахнулась, и в правлении показался отец Иван.
– Чур меня! Чур меня! – кричал он: – батюшки, какие страсти!
– Врешь, не отчураешься, – крикнул становой.
– Неужто?
– Верно говорю.
– За мной податей нет…
– Податей нет, так другие провинности найдутся. – У полиции чистого человека нет… Хоть что-нибудь, а уж найдет…
– Бедовый же ты! – проговорил отец Иван и, подойдя к становому, подал ему руку. – Однако поздороваться все-таки надо. Здорово, коллега.
Становой был ему товарищ по семинарии.
– Здорово, здорово…
– Как поживаешь?
– Твоими священными молитвами скрипим кое-как…
– И окроме меня молельщиков-то у тебя много.
– Еще бы! – подхватил становой: – из священной породы тоже! Кто попом, кто дьяконом, кто дьячком. Только, видно, молиться-то ленивы. Вот часа три кричу здесь, охрип даже, а толку нет все-таки… А все ты виноват, – закричал становой, обращаясь к старшине, почтительно стоявшему впереди толпы. – Вишь, медаль-то развесил!.. Не медаль тебе, а бабьи ожерелья навесить бы надо, потому – сам-то ты ни старшина, а баба.
И, быстро обернувшись к отцу Ивану, становой прибавил:
– Ах, в Репьевской-то волости старшина у меня прелестный!.. Бриллиант, а не старшина! Волость вот как в руках держит… Все по струнке ходят… Какие мосты, какие гати! Намедни губернатор проезжал, так даже обнял и расцеловал его! Так, посреди гати, остановил лошадей, вышел из кареты и расцеловал… Все-то у него в порядке, куда ни загляни. Пожарный обоз восторг, по улицам деревья растут.
– Помилуй, Аркадий Федорович, – перебил его на этот раз старшина: – что же это за деревья!.. Ведь мы знаем! Позвольте доложить. Ведь деревья-то просто в лесу были срублены да накануне губернаторского приезда и воткнуты по улицам. Оно, точно-с, красиво смотреть, только сейчас эти деревья к старшине на двор свезены… Все это фальшь одна…
– Там фальшь ли, нет ли, а все-таки человек, значит, заботится, хлопочет… Начальство едет и видит, что повсюду порядок и благоустройство… А какое мне дело, что на другой день ни одного дерева нет, очень мне нужно!.. Может, губернатор-то в первый и в последний раз был у него… А уж насчет податей… не старшина, а золото. Вот как… Хоть бы копейка недоимки! все чисто!..
– Тоже и на счет податей осмелюсь доложить вам, – заметил старшина:– ведь репьевский-то старшина – не со мной сравнять. Человек он денежный, торговый, гурты имеет, салотопни свои… У него и сейчас тысяч пять мелкого скота нагуливается да ста полтора рогатого… Окроме того штук пять кабаков, да сурочные промыслы… 10 Ему хорошо! Не платит обчество податей, он собрал стариков, перетолковал с ними, да свои денежки и закладывает. «Нате, говорит, смотрите, свои кровные за вас вношу!». Вот у него и чисто!.. А волость-то у него в руках, известное дело, что хочет, то с нею и делает! Круглый год на него работает!.. И пашут, и сеют ему, и жнут, и косят… Уж он свое выворотит небось… Ему хорошо… И я рад бы так-то делать, да средств не хватает…
– А что все это доказывает? – спросил становой.
– То и доказывает, Аркадий Федорович, что Курицын человек сильный…
– Нет, врешь! – перебил его становой. – Это доказывает, что Курицын человек, а ты баба…
– Однако вот что, – проговорил отец Иван, обращаясь к становому: – ты обедал, что ли?
– Конечно нет; жрать, как собака, хочу.
– Так приезжай ко мне обедать… А коли в самом деле я тебе нужен, так там, у меня, и переговорим…
– Ладно.
– У тебя какое же до меня дело-то?.
– Вот узнаешь…
– А ты скоро здесь покончишь?
– Теперь скоро.
– Ну, вот и отлично. А я покамест поеду приготовлюсь…
– Чего там готовиться-то! Что есть в печи, на стол и мечи.
– Так до свиданья.
И вслед за тем, пригнувшись к уху станового, он прибавил шепотом:
– Коньячок у меня есть, лет пять уж стоит…
– Отлично.
– Так я буду ждать тебя…
– Приеду, небось…
И отец Иван отправился домой, а становой снова принялся допрашивать мужиков.
– Анохин Федот! – крикнул он.
– Здесь.
– Выходи живей… Лошадь есть?
– Нет.
– Корова?
– Нет.
– Овцы?
– Нет.
Становой даже плюнул.
– Жена есть, что ли?
– Нет.
– Дети?
– Нет.
– Любовница?
– Есть.
Но в этот момент раздался такой хохот, что даже сам становой не мог остановить его, а Федот Анохин принялся оправдываться.
– Ну, чего зубы-то скалите, чего! – кричал он на хохотавших мужиков. – Знамо, обмолвился!.. Я думал – про собаку спрашивают и молвил, что есть, а вышло вон что! Ну чего ржать-то! Что вы, жеребцы, что ли!.. знамо, обмолвился… Какая там любовница, коли насилу ноги передвигаю.
Но мужики, к великой досаде Анохина, не унимались и продолжали хохотать, поддобривая хохот скоромными остротами. Наконец становой усмирил их и, снова приняв олимпийский вид, обратился к старосте.
– Иди сюда! – крикнул он ему.
Староста подошел.
– Есть что-нибудь у этого паршивца?
– Никак нет, ваше высокородие.
– Чем же он занимается?
– Да чем… Летом бахчи караулит, а зимой зайцев капканами ловит… Самый лядащий изо всего села…
Становой вскочил и подбежал к Анохину.
– Как же смеешь ты жить! – крикнул он.
– Знамо, что толку мало от меня… какой толк. Известно, толков нет никаких… Кабы богатый али здоровый был… Ну точно… а то все мочи нет…
– Так умри.
– Знамо, что надо бы… только вот час-то смертный не приходит.
– Ах вы, черти, ах вы, дьяволы! Небо коптишь только ведь, подлец… Что же, и хлеба не сеешь?
– Ну, я и сохи-то не подниму…
– А жрешь небось…
– Без этого нельзя…
– Ах вы, дьяволы! ах вы, черти… Ну постойте же, я вам докажу! – крикнул становой и сел на прежнее место.
Наконец часа через полтора опись была покончена.
– Ну, дьяволы! – кричал становой сильно уже охрипшим голосом и потрясая в воздухе только что составленною описью: – чтобы через две недели подати были все в казначействе, все до одной копейки, и чтобы казначейская квитанция была мне представлена. Эй, ты старшина! Подойди сюда…
Старшина подошел.
– Квитанцию ты привезешь мне сам, ко мне, в становую квартиру; слышишь?..
– Слушаю-с, Аркадий Федорович.
– А если через две недели подати не будут внесены, – продолжал становой, снова обращаясь к крестьянам: – то я привезу сюда Курицына, и он живо купит у меня весь ваш скот… Слышите?.. Пощады от меня не ждать… Вот вам даю две недели сроку. Внесете деньги – спасибо скажу, а нет – не прогневайтесь. Камня на камне не оставлю… в муку вас сотру… Ах вы, подлецы, ах вы, дьяволы!..
И затем, передав бумаги письмоводителю, он крикнул:
– Сотский!
– Здесь, вашескородие.
– Лошади готовы?
– Готовы, вашескородие.
– Небось хромые опять?
– Никак нет, вашескородие.
– Смотри у меня!.. Ах, да, и забыл! – И вдруг, подбоченясь и подойдя к сотскому, он спросил: – А почему мост через Грачевку не в исправности?
– Ездил, вашескородие, сколько раз ездил, до самой до помещицы до Анфисы Ивановны доходил, в ноги кланялся ей, ничего не поделаешь… даже обругала меня… «Ты, говорит, видно, с ума сошел! никакого закона нет, чтобы барыни мосты чинили! на это, говорит, мужики есть».
– Мужиков бы заставил!
– И у них был, вашескородие! Целый день ругался!.. Не едут! «Дьяволы, говорю, черти, анафемы вы проклятые!», признаться, побил даже кое-кого, а все-таки не выехали! Уперлись, дьяволы, что мост на господской земле, и не едут…
– Дурак ты, вот что! – крикнул становой и, обратясь к письмоводителю, прибавил: – Александр Тимофеевич, отец родной, поедешь в Голявку, заверни в Грачевку… Уломай как-нибудь старушку-то! Сохрани господи, губернатор поедет, ведь он за этот мост шкуру сдерет. Уж мне и так от исправника нахлобучка была… ведь провалился недавно и с тарантасом и с лошадьми!.. Ну как этак-то губернатор ухнет! Что тогда будет!.. Заверши, благодетель…
– Хорошо, – проговорил письмоводитель, мрачный и угрюмый мужчина лет сорока. – Только да будет вам известно, что к старухе я не пойду…
– Что так?
– Да помилуйте, как на приедешь, непременно что-нибудь отнимет… Спичечницу отняла… а последний раз очки серебряные.
– Как так?
– Очень просто… Я к ней с окладными листами приехал, а она у меня очки отняла. «Дай-ка, говорит, я попробую! не по глазам ли!» – велела себе псалтырик принести самой мелкой печати, надела очки… а потом сняла их, положила в футляр и в карман. «Как раз!» говорит. Так и не отдала. «Ты, говорит, себе другие купишь!» Пять рублей были заплачены. Нет уж, я лучше с приказчиком поговорю… Ну ее к черту!
– Поговори, Христа ради!
– Хорошо.
– Пожалуйста.
И, снова обратясь к мужикам, он проговорил, грозя кулаком:
– Ну, черти, берегитесь! Чтобы через две недели квитанция была у меня!..
И, круто повернувшись, он вышел из правления.
Старшина, староста и сотский бросились провожать станового, подсадили его в тарантас, прокричали в один голос: «счастливо оставаться!» – и, гремя и звеня колокольчиками и бубенцами, становой пристав покатил по направлению к дому своего коллеги, отца Ивана.