XIII. Новые гости приехали
– Таня! а Таня!.. Беги скорее сюда! Погляди, кто приехал-то! – раздался из залы радостный и громкий голос Стрешневой-тетки.
Татьяна вышла в залу и в радостном недоумении отшатнулась назад.
– Андрей Павлыч!..
– Собственной персоной! Здравствуйте!
И Устинов, крепко пожав протянутую ему руку, нагнулся своею плотно стриженною головою и поцеловал ее.
– Как вы хорошо сделали, что приехали!.. Надолго?
– Не знаю, надолго ли, не знаю, как и куда еще шатнет судьба отсюда, но с Славнобубенском простился… Невмоготу!
– А вы знаете, кто еще здесь из тамошних? – Лубянская, Нюта, – сообщила тетка.
Устинов утвердительно кивнул головою.
– Знаю-с, и вот именно благодаря-то отчасти ей и я в Петербурге.
– Как так? – с живым интересом спросила Татьяна.
– Я ведь не один… Мы с Петром Петровичем, с майором прикатили.
– И старик тоже здесь? – спросили обе дамы.
– Вместе, говорю. Он за дочкою. Скажите, знаете вы, что с нею? Где она? Мы ничего этого не знаем.
Дамы переглянулись и помолчали.
– Она разве ничего не писала? – уклончиво и с некоторой неловкостью спросила Татьяна.
– Ни полслова! Старик искал ее в Москве – но там ни следа. Поехали сюда… Я почему-то был твердо убежден, что она здесь, в Петербурге. Ей иначе нигде и быть нельзя, по некоторым соображениям. Видите ли, в чем дело и почему, собственно, я-то тут принимаю участие, – стал объяснять Устинов, придвинув поближе к столу свое кресло. – Она ведь убежала… И так это вдруг, неожиданно… Отец и не подозревал, и не предчувствовал ничего себе. Но вдруг я получаю престранное и отчасти пребестолковое письмо, где она меня просит поберечь старика и говорит, что, может, вернется месяца через три, а может, и совсем не вернется. Представьте себе мое положение! Думаю себе: что же тут теперь станешь делать? Во-первых, сам ничего не понимаю и не знаю, как и что тут произошло; во-вторых, и своих-то собственных неприятностей куча, а тут еще старик… Что же с ним-то теперь будет, думаю себе. Еду к старику и застаю его в постели… совсем убитый горем. Потрясло его все это ужасно, так что ведь он пять недель с постели не вставал, и мы уж было думали, что конец; однако ничего, пересилил. Натура-то ведь крепкая еще какая!.. Вывезла! Я на все время болезни просто уж к нему перебрался, а то ведь лежит, бедняга, один, и приглядеть-то за ним некому: одна баба в доме, да и та с ног сбилась совсем. Ну, стал он тут, наконец, поправляться и говорит мне как-то: вы, говорит, в Питер сбирались; поедемте вместе; я тоже хочу, говорит. «Уж куда тебе, батюшка, думаю, в Питер!» Однако не перечу. Что ж вы думаете? Как только мало-мальски оправился, первым же делом стал торопить отъездом. Поедемте, говорит, живую или мертвую, а уж я найду ее!.. Как это там… она без денег, без вида, безо всего… Не могу я без нее, говорит. Ну вот и поехали. В Москве прожили неделю, искали, справлялись – ничего! Сегодня только что с машины. Его-то я оставил пока в нумере в гостинице, а сам вот, первым делом к вам прикатил. Помогите чем можете в нашем деле! Не знаете ли вы чего? – обратился он в заключение с просьбою к дамам.
– Знаю и могу, пожалуй, дать ее адрес, – сказала Татьяна, – только надо это вам сделать как-нибудь осторожнее, – с поспешной озабоченностью прибавила она. – Я не знаю, какие там у нее отношения с отцом, но, прежде чем ехать ему, мне кажется, лучше бы вам самим сперва съездить к ней и noвидаться.
– Вы давно ее видели? – спросил Устинов.
– В последний раз недели с три тому… А с тех пор не видала.
– Где ж она живет?
– В коммуне.
Устинов в недоумении вскинулся на Стрешневу глазами.
– Где? – повторил он, как бы не расслышав.
– В коммуне, – улыбнулась Татьяна.
– В коммуне?.. Это что ж еще такое?.. Какие же там коммунисты?
– Наши общие знакомцы… Полояров, Анцыфров, Лидинька…
– Ах, вот оно что!.. Да, теперь понимаю! – полупоклонился Устинов, как-то раздумчиво покачав своей большой стриженой головой. – Стало быть, надо, не теряя времени, ехать в эту коммуну.
Стрешнева вспомнила, что отношения между Устиновым и Полояровым с братией еще в Славнобубенске стали весьма натянуты, и потому ей не хотелось подвергать его неприятной встрече с этими господами.
– Погодите, посидите-ка лучше с нами, дайте на себя поглядеть! – весело предложила она старому своему приятелю; – а мы лучше дело-то вот как устроим: чем самим вам ездить, так лучше я напишу к ней записку, чтобы она приезжала сейчас же, безотлагательно, по очень важному делу, и на извозчике пошлю за нею человека. Это будет гораздо удобнее.
Устинов охотно согласился.
Посланный вернулся через час и подал Татьяне заклеенное облаткой письмо.
Молча пробежав его глазами, она как-то смутилась и поглядела на тетку и на Устинова и опять на письмо, словно бы затрудняясь передать им его содержание.
Те вопросительно-ожидающим взглядом глядели на нее.
– Ну-с, в чем дело? – спросил Андрей Павлович.
– Прочтите, – отозвалась Стрешнева и передала ему листок.
Устинов стал читать про себя.
«Миленькая Стрешнева, Лубянской уже нет в коммуне. Две недели тому назад она переехала к знакомой акушерке, так как должна была родить. Теперь она уже родила, но находится в очень опасном положении. Если вам хочется видеть ее, так вот вам адрес: Пески, Слоновая улица, дом № 00, у акушерки Степановой. Вся ваша Л. Затц.
Письмо ваше к Лубянской препровождаю обратно; я его не читала, потому что читать чужие письма считаю подлостью».
– Н-ну… Сюрприз для старика! – тихо, с испугом и озабоченно проговорил Устинов. – Я, признаться, и прежде еще подозревал, что не что иное, как это и есть настоящая причина ее побега, но… Петр-то Петрович… как только он это вынесет!..
– Я поеду… медлить-то нечего! – через минуту поднялся он с места. – Дайте-ка адрес… Слоновая улица, Пески, у Степановой… Хорошо; не забуду. До свиданья!..
И озабоченный Устинов откланялся дамам.